Командарм - Макс Мах

— К Никитским воротам что ли? — нахмурился Ткалун. — Так у вас же там жить невозможно. В прошлую зиму, говорят, не только мебель, но и паркет в печках пожгли.

— Так точно, ваше благородие! — сверкнул голубизной глаз Саблин. — Как есть пожгли, басурмане! И обои со стен ободрали и сожгли. Варвары-с!

— Ну, и? — Ткалун в отличие от Саблина был занятым по службе человеком и тратить дорогое казенное время на глупости не желал.

— Отремонтировали в июле, — кисло "закруглил" тему шутник, и, получив все необходимые бумаги, Кравцов и Саблин отправились на Бульварное кольцо.

Двухэтажное здание бывшей третьеразрядной гостиницы размещалось на небольшой площади около Никитских ворот. Место показалось Кравцову смутно знакомым, но опять, как и во многих других случаях, чувство это казалось сродни дежавю. Ничего определенного, лишь смутный образ, словно птица, летящая сквозь клубящийся туман. Видел как-то Кравцов такой пролет чайки сквозь затопивший Эдинбург вечерний туман…

"Эдинбург?! Какой, к бесу, Эдинбург?! Я же и не был там… никогда".

И такое уже тоже случалось. Вдруг всплывало в памяти что-то "совсем не то", и что с этим делать, Кравцов совершенно не представлял. Он предполагал, впрочем, что подобные странности — суть манифестации некоего системного расстройства психики, но сообщать об этом кому бы то ни было не собирался. Он совершенно не хотел возвращаться в разряд увечных. А посему…

"Перетрем! — твердо решил Кравцов, обозревая окрестности своего нового местопребывания. — А муку съедим!"

По здравому размышлению, место могло показаться ему знакомым оттого, что живо напоминало события минувших лет. Война — она и в Москве война, как и в любом другом месте.

От сгоревшего большого дома, выходившего фасадом на бульвар, остался только скелет. На стенах вокруг легко различимы выщерблины, оставленные пулями и осколками, а посередине площади высилась огромная куча битого камня…

— Это еще с Октябрьских боев осталось, — пояснил Саблин. — Тут в округе несколько зданий артиллерией разбили, вот камни и собрали. Есть мнение, памятник Кропоткину из них построить.

"А, точно! — вспомнил Макс. — В феврале же умер князь Кропоткин…"

Впрочем, в то время Кравцов все еще пребывал "по ту сторону Добра и Зла", но имя великого теоретика-анархиста напомнило ему еще одну причину, по которой сблизились он и Саблин тогда, в восемнадцатом. Саблин, как и Макс, происходил из бывших студентов, ставших офицерами военного времени, и к тому же состоял до недавнего времени в партии социалистов-революционеров. "Кругом бывшие, — пошутил тогда всегда веселый и легкий на шутку Юрий. — Хорошо еще, что не бывшие девушки…"

А гостиницу на самом деле недавно отремонтировали, что по нынешним временам следовало полагать чудом. И комната — после долгого и нудного препирательства с комендантом — Кравцову досталась отменная. Просторная с высоким венецианским окном, камином и свеженастеленным дощатым полом. Стены заново оклеены "весёленькими" бумажными обоями, а из мебели присутствовали просторный кожаный диван-софа, потертый, но как будто бы пригодный еще для сна и отдыха, стол, стул, тумбочка, и роскошная деревянная вешалка. Мебель, надо полагать, привезли из какого-нибудь склада-распределителя, отобрав по списку-минимуму, но для Кравцова все это: и комната, и мебель — представлялись какой-то невероятной удачей, сродни божественному промыслу…

— Ну, вот, — сказал, улыбаясь, Саблин и "обвел" комнату одним движением узкой "интеллигентской" кисти. — Владей, Макс! Полу-люкс, даже женщину привести не стыдно.

"Это да…" — неожиданно Кравцов почувствовал, что краснеет, ну или кровь в голову ударила, что, с медицинской точки зрения, в сущности, одно и то же.

4.

Тот день еще долго тянулся, хотя Кравцову вроде бы не привыкать: на войне и не такое случалось. Но вот здоровье уже не то. То есть, все относительно, разумеется, и Максим Давыдович вполне допускал, что когда-нибудь — и возможно, очень скоро — он окончательно поправится, раз уж дела пошли на лад. Однако шести месяцев, что миновали со дня его неожиданного "воскрешения", для такого подвига оказалось недостаточно. Так что вымотался изрядно, — не то, что в "раньшие" времена, — и, сидя в комнате у Саблина заполночь, за неспешным разговором и разрешенным к употреблению недавним декретом "двадцатиградусным винцом", нет-нет, да клевал носом. Но и то сказать, сколько всего за один день успело случиться, не говоря уж о том, сколько километров протопал Кравцов на своих двоих по мощеным булыжником улицам Москвы. В Академию, в комендатуру и гостиницу, и опять в Академию, чтобы уже в сумерках вернуться к Никитским воротам. Но не зря хотя бы. Дел переделали — спасибо, Юре Саблину — немерено. Даже с начальником академии Тухачевским поговорить смогли. Михаил Николаевич показался Кравцову несколько излишне молодым и красивым, да еще, пожалуй, ощущалось в нем некое чувство превосходства. Взгляд сверху вниз, так сказать, что не нравилось Кравцову никогда и ни в ком. Хотя, с другой стороны, не каждый человек способен из штабс-капитанов в командующие фронтом сигануть. Нет, не каждый.

— Доброй ночи, товарищи красные командиры! — дверь растворилась без хамства. Не резко и только после аккуратного, но решительного стука костяшками пальцев. Эдакое предупредительное — в смысле, предупреждающее — тук-тук-тук, вроде стрекота телеграфного ключа, секунда паузы, и дверь начинает открываться. — Здравствуй, Макс, и тебе товарищ Саблин наш пролетарский привет!

В проеме двери стоял невысокий, но крепкий мужчина с решительным, хотя и не без живости, взглядом темных глаз и короткой щеточкой усов под крупным и недвусмысленным носом. За его широкими плечами маячил еще один военный, но помоложе и потоньше.

— Интересные дела! — встал, сразу заулыбавшись, Кравцов. — А в лавке тогда кто?

— Ну, мало ли кто! — рассмеялся Урицкий. — Иди сюда дитятко, дай обниму!

Семена Урицкого Кравцов знал с семнадцатого года и уважал за ум, хватку, и порядочность. Во всяком случае, между своими, племянник не к ночи будь помянутого председателя Питерской ЧК, отличался даже несколько излишне прямолинейной честностью. За что и был одними любим, а другими ненавидим.

— Рад тебя видеть, чертяка! — искренне признался Кравцов, обнимая старого друга. — А я слышал, тебя на Одесский укрепрайон прочили.

— То-то и дело, что прочили, — усмехнулся Урицкий, отодвигая от себя Кравцова и рассматривая его с недюжинным интересом. — А потом передумали, — легко пожал он плечами. — Оставили здесь, для особых поручений при Региступре и разрешили подучиться. А то ж у меня кроме школы прапоров за душой живого места нема.

Семен придуривался, разумеется. Он и раньше, в Гражданскую, любил представиться незнакомым людям эдаким простым, как маца, еврейским парнем из Одессы. Но все было не так просто. Урицкий умел говорить по-русски без какого-либо видимого акцента, свободно владел немецким, неплохо — французским и румынским. Был прилично образован, хотя большей частью не благодаря формальному обучению, и, наконец, состоял в большевистской партии с девятьсот двенадцатого года, то есть с тех пор, когда половина нынешнего ЦК "ходила" еще в эсерах, меньшевиках и бундовцах, или вовсе под стол пешком. Ну, и в довесок, школу прапорщиков Семен Петрович закончил в шестнадцатом году и к революции выслужился, чуть ли не в поручики, что совсем немало для бывшего приказчика одесских аптекарских складов.