Кадын - Ирина Богатырева

И все же слова о кочевье задели его. Он никогда не думал об этом раньше и вдруг понял, что не знает, никто никогда не говорил ему, куда и зачем идет люд Золотой реки. Ему и в голову не приходило, что можно жить где-то, а не в этих горах, что можно в дороге, в кибитке, под скрип колес и конское ржание провести жизнь. Раздумывая об этом, он не понимал своих предков, своих дедов. Куда брели они, зачем, ради чего? Хотя нет, своих-то предков он понимал, тех, кто всегда был против кочевья, и это неожиданное совпадение, эта наследственность, говорившая о том, что он все же поросль от своего корня, что он Зонталов, хотя и казалось ему сейчас, что выброшен из рода и вовсе на него не похож, – эта наследственность удивила его и удручила. Он понимал, что ничего еще не знает о себе, и в сердце рождалось отчаяние. Как спасение, твердил себе одно, будто лечебную траву жевал: надо следовать за сердцем, надо слушать то, чего оно хочет. И, твердя, понимал, что, спроси его сейчас Кадын, хочет ли он в кочевье, он не знал бы, что и ответить.

– Есть? – сказал Эвмей и протянул тонкий ломтик вяленой конины. Сам он уже грел мясо над огнем. – Есть, не думать, – прибавил он и улыбнулся, когда Алатай сел рядом. – Отец не пустил?

– Не пустил, – ответил Алатай тихо. Эвмей кивнул.

– Я тоже не пустил. Мой отец, – сказал он и указал рукой на себя.

– Я? Тебя? – догадался Алатай.

– Я, – кивнул Эвмей.

– Меня, – поправил Алатай.

– Меня, – спокойно согласился Эвмей и принялся жевать мясо.

– Куда не пустил? – спросил Алатай. Ему стало интересно. Он еще ничего не знал про чужеземца.

– Не пустил сделать, как хочу. Я хотел учиться. Он хотел меня быть торговцем.

– Хотел, чтобы я был торговцем, – снова поправил Алатай, и Эвмей послушно повторил. – А ты не хотел? – удивился Алатай, вдруг поняв смысл этих слов. – Чему же ты хотел учиться?

– Думать. Говорить. Считать. – Он медленно подбирал слова. – Много, – смирился наконец. – В полисе был лицей. Я хотел учиться. Отец был богатым, мог платить. У отца были оливки и много рабов.

– Лицей? Оливки? – не понял Алатай.

– Деревья. Из ягод – масло. Дорого.

– А, – подивился Алатай.

– Отец торговал.

– Хе, так ты из рода торговцев! Как я.

– Да, – кивнул Эвмей. – Отец хотел меня… Хотел я быть торговцем. А я хотел учиться писать и говорить. Говоруны у нас есть… Как объяснить? Они стоят в центре полиса и говорят. Обо всем. О жизни. Быть говоруном очень почетно.

– Что за почет – много говорить?

– Это не объяснить. Они хорошо говорят. Как поют.

– Так это сказители! – догадался Алатай. – Так и говори. Быть сказителем у нас тоже очень почетно. Мне бы достали духи на посвящении арфу, я был бы сказителем и был бы счастлив.

– Да, – кивнул Эвмей. – Пусть сказитель. Но не о том, что было. О том, что сейчас. Но отец не хотел. Объявили войну, и я ушел из дома. Я стать воином. Но меня ранили. Быстро, очень быстро. И стать раб.

– Рабом, – снова поправил Алатай, почти не задумываясь.

– Рабом, – безропотно согласился Эвмей. – И потом здесь. У нас есть сказание о далеких северных морях, где край мертвых. Но я не думать, что попаду еще дальше. Дальше, чем земли мертвых.

Он замолчал, а в сердце Алатая стало рождаться что-то, доселе неведомое. Он вдруг понял, что далекие земли, о которых слышал от купцов, так же полны людьми, и люди там тоже мечтают о чем-то, ссорятся с отцами, уходят из дома… А мог бы он сам вдруг уйти и оказаться там, среди этих непонятных людей? Так же, как Эвмей? Ему стало не по себе. Это было настолько жутко, что не хотелось и представлять такое.

– Расскажи еще о себе, – попросил он. – Расскажи о своей земле. Мы здесь ничего не знаем.

– Как? – улыбнулся Эвмей растерянно. – Сложно. Сложно рассказать.

– Ничего. Я пойму, ты начни. Как воюют ваши воины? Правда, что вы не носите штанов? Правда, что у вас не падает снег и круглый год плодоносят деревья, а вы питаетесь рыбой и режете скот, только когда приносите жертвы богам? Мне рассказывали люди, кто говорил с желтыми купцами. Мне очень хочется знать!

Эвмей закрыл глаза, как делают сказители перед долгим рассказом, собираясь с духом и созывая своих ээ. Потом открыл и медленно, подбирая слова, то и дело оборачиваясь к Алатаю, чтобы тот ему помогал, начал. Иногда брал палочку и рисовал на земле. Неведомые, полные чужими запахами и ветрами земли вставали перед глазами Алатая. Они были гористы, поросли лесом, в лесах бродили звери, похожие и не похожие на тех, которых знал Алатай. Снег там падал только на самых вершинах гор, но там живут только боги, а люди никогда не бывают. Пятки этим горам лизало синее море. В той земле жили златокудрые, как Эвмей, люди, мореходы, воины и сказители. Дух кочевья так же мучил их, но они пускались в дальние странствия морем и всегда возвращались к родным берегам. В бою они защищали тела медными пластинами. Земля у них плодородна, и они едят плодов и хлеба больше, чем мяса, а из скота держат коз, овец и быков, а конину не едят вовсе. У них делают тонкие глиняные сосуды с красочными рисунками, и ценят их выше, чем жизнь пленного, а женщины могут не вступать в брак, жить в отдельном доме и за плату пускать к себе мужчин… Алатай дивился всему, о чем говорил Эвмей, как чудесной сказке, и пытался представить себя там, среди этих людей, но не мог. Сказка оставалась сказкой. Оказаться в ней было нельзя, Алатай слишком крепко был привязан к родным горам и родной тайге.

Он не понял, уснул или нет, но вдруг увидел своего ээ-мышку в двух шагах от себя. Костер уже тлел. Эвмей пригрелся в шубе и спал сидя. Мышка покрутилась, будто звала Алатая за собой, а потом покатилась вверх по тропе к отцовскому дому. Алатай сперва смотрел, как она удаляется, но потом решил пойти следом, и стоило ему подняться и сделать шаг, как он уже увидел себя в доме.

Подобно бесплотному духу висел он под потолочными балками у дымохода, висел и мог видеть все под собой. Отец спал, на другом ложе спала мачеха. Осколки сосуда Табити, грозный знак разбитого рода, лежали сметенные в кучку возле очага. Огонь еле тлел, никто не следил за углями. Дом казался бездушным и брошенным.

Вдруг Алатай увидел у дверей самого себя. Он стоял, будто только что вошел, и смотрел на ложе отца. Алатай из-под потолка с удивлением разглядывал самого себя и не понимал, как это возможно. Тут он заметил, что его дух-мышка забирается к отцу на грудь и начинает бегать по голове и плечам, путаясь в волосах. Отец стал недовольно морщиться и наконец проснулся, рывком сел в постели, да так ловко, как не сумел бы сделать днем.

И сразу увидел Алатая у двери.

– Сын, – сказал он тепло. – Сынок мой. Вернулся.

Алатай увидел, как ээ вскарабкался отцу на плечо и зашептал в ухо. И тут же стал слышать каждое слово, как если бы он ему самому шептал: