Начерно - Е.Л. Зенгрим

Он голосит и бьется так, словно его тело пытаются продавить через замочную скважину. А когда аркан вытаскивает его на эту, людскую, сторону Бехровии, упырь напоминает сушеную рыбину. Скрюченную, морщинистую, пролежавшую на солнце не один год.

– Допрыгался, морда, – хмыкает мужчина, плюнув аккурат в пустую, еще дымящуюся глазницу. Витой бараний рог, притороченный к поясу рядом с кинжалом, выдает в нем горца.

Упыри исчезают во тьме вспугнутыми шрюпами, и по ту сторону арки становится тихо. Мое сердце бешено колотится.

– Вовремя мы, а? – кряхтит мужчина, встав на колено перед упыриным трупиком. Даже под его напором аркан с трудом отходит от шеи, только с чешуями окаменевшей кожи. – Так бы пришлось нового кагана выбирать…

– И я рад тебя видеть, Борз. – Каган хлопает его по плечу. Вдруг позади вспыхивает свет, непривычно теплый, совсем не менталевый, и я вижу, что борода и волосы Борза, стянутые кольцами, рыжие, как апельсин. – И тебя тоже, Чаха.

Сжимая в руке масел-фонарь, сзади выплывает женщина. Из-за плеча ее выглядывает ложа здоровенного арбалета, потертая и испещренная засечками. Да и сама Чаха ему под стать: крепкая, клювоносая, с ежом темных волос на голове.

– Да преумножатся твои бараны, каган, – тем самым грудным голосом приветствует Чаха. Она кивает и мне, но коротко и без радушия. – Нашел, что искал?

– Потом. Долго рассказывать. – К Зеэву возвращается его унылая скупость на слова. – Где констебль, который должен за аркой следить?

Борз, сматывая аркан, пожимает плечами.

– Легче отару по копытам пересчитать, чем сказать, где этого валуха носит, – цыкает горец. – Когда мы со Склонов добрались, дольникова конура уж пуста была.

– Правду рыжий говорит. – Чаха сгибает пальцы в непонятном горском жесте. Похоже, не самом вежливом. – Нагир в халупу глянул, а дольника нету. Арка горит, фонари не горят – дело дрянь, я сразу смекнула. Нагир в халупе остался, а мы с рыжим сразу сюда.

– От дольников добра не жди, как я говорю. – Борз одаривает меня таким взглядом, словно оценивает барана на убой. – Кто в доле родился, тот выше гор не прыгнет. Я всегда так говорю.

Я фыркаю в бороду. Таборяне сказали бы точно так же про всех, кто не родился в Глушоте.

– Это Бруг, кстати, – мимоходом бросает каган, указав на меня топором. Шенна недовольно вибрирует. – Он из хремовцев.

– Дольник то бишь, – цыкает Борз, положив руки на пояс.

– С ним обращайтесь как с равным, поняли меня? – сверкает глазами Зеэв, но, заметив в понуром взгляде Борза смирение, тут же смягчается. – Проводите на Склоны и встретьте как гостя.

– Уж не обидим, верь мне, – кивает Чаха. – Важней гостеприимства закона нету.

Я запоздало понимаю, что говорят обо мне. Внутри просыпается необъяснимая обида, точно Зеэв воспользовался мной, а теперь стряхивает, словно надоедливого клеща с шубы.

– Решил избавиться от старины Бруга, дружище? – щурюсь я. – Разве это дело не наше общее? После всего-то дерьма, что сегодня пережили?

Чаха украдкой складывает из пальцев неприличный жест. Борз сплевывает.

– Общее, – нехотя отвечает каган. – Я найду тебя на Склонах сразу, как закончу с докладом в Глёдхенстаге.

– Вопросов только прибавилось, а ты уже готов делать выводы?

– В том и дело, что не готов. – Вздохнув, Зеэв поднимает к небу маленькие уставшие глаза. – Но только у Ордгольда достаточно знаний, чтобы мозаика сложилась воедино. И теперь появился веский повод его побеспокоить.

Глава 18

У обрыва

Бруг. Кастрыч, 649 г. после Падения

Возможно, появление среди однородной кладки упыриных личинок так называемых «старших», или «высших», есть порочная адаптация к человеческому обществу. Такие исключительные особи, внешне почти неотличимые от нас, но обладающие рядом превосходящих качеств и эмпатией, платят за то полной стерильностью. «Старшие» – прирожденные лидеры, которые призваны направлять и оберегать рой, тайно живя в наших городах. Подобные особи, по авторитетному мнению автора, угрожают вымиранием всему роду людскому и нуждаются в поголовном истреблении.

Хедвик Ноддль, «Ода человечеству, или Новая расовая теория»

Сколь пугающ облик и повадки упырей младших, столь же обворожительны – старших. Естественный ужас человека пред упыриным существом объясняется просто. Ведь упыри как творение – не что иное, как чудно́е зеркало, в коем мы видим гиперболу не только собственных пороков (в младших), но и благодетелей (в старших).

Никола Трудовиш, «Природоописание»

Здесь, на Склонах, у самых коленей Бехровских гор, и дышалось иначе. Полночь пахла свежестью и легким флером отцветающего вереска, а весь смрад будто осел в городе, раскинувшемся внизу. Или в «доле», как его с пренебрежением называли горцы.

Бехровия была как на ладони. Угнездившись в чаше мглистых утесов, обнятая полукругом вянущих горных лугов, она мерно засыпала под хмурыми взглядами заснеженных пиков-великанов. Отсюда Бехровия не казалась чем-то грандиозным. Так, несуразный витраж, где каждый район – что плохо подобранный осколок стекла.

Яркой сердцевиной сиял Белый квартал. Праздность и роскошь самоцветами горели в ростовых окнах, переливались перламутром в арочных сводах ростовщичеств и дорогих заведений. Казалось, сам Двуединый охранял сытый покой высокого горожанства, воплотившись в раздвоенном куполе своего собора. Хвастающий позолотой и белоснежными стенами, храм выглядел раздобревшим банкиром, что любовался броским богатством Белого квартала… Впрочем, даже он – лишь карлик, который, как и все, мерк в отрешенном величии Глёдхенстага. Гремлинова башня и сейчас полыхала менталевыми вспышками, крутила верхушкой грязные облака, пачкая ими звезды, а от базальтовых корней ее во все стороны расходились яркие гирлянды проспектов и улиц.

Пересекая каналы по мостам, огни фонарных столбов пронзали прочие кварталы. Старорудный и Ремесленный уже давно забылись сном, Торговый через не могу мигал зазывными вывесками, а темное пятно Прибехровья устало докуривало последние трубы заводов.

Когда я нашел на теле города Красный квартал, меня передернуло. Он вновь светился алым и, точно единственный злой глаз Бехровии, казалось, следил за мной – за крошечной букашкой, улизнувшей от него по счастливой случайности.

И хоть Красный еще мутил меня свежими воспоминаниями, он не был властен над вниманием бесконечно. Взгляд приковывало другое место – то, что одним боком лепилось к Ремесленному кварталу, а другим – обрывалось в бескрайней темноте болот, вечно подернутых туманом.

Кишовник. Бесстыдный поганец. Изъеденный людской дрянью волдырь. Меня от него воротило, но и тянуло к нему с не меньшей силой. Ведь внутри должно быть запрятано то, чем я когда-то обладал и желал обладать вновь. Со Склонов он выглядел жалким: рука сама тянулась подковырнуть его ногтем, выдавить человеческую скверну, а потом промыть…