Ярче солнца - Бет Рэвис

На следующее утро я первым делом иду к родителям. Я смотрю на их ледяные лица, пока глаза не начинают болеть, а потом зажмуриваюсь. Но неважно, вижу я их или нет, факт остается фактом: они заморожены. Я — нет. А «Годспид» не двигается.

Не двигается.

Заставляю себя забыть об этом и пытаюсь придумать, о каком воспоминании поговорить с родителями, по чему я сегодня скучаю. Но не могу сосредоточиться. Со вздохом встаю и засовываю их обратно в криокамеры. С той минуты, как мы со Старшим поругались, все идет наперекосяк, и я не могу думать ни об их прошлом, ни о нашем.

Вообще, это странно. На Земле меня, бывало, обзывали словами куда хуже, чем «странная». Но в слова вкладывают другой смысл, и если здесь его произносит один из тех немногих, кому ты доверяешь, оно бьет куда больнее.

Выпрямляюсь, и что-то упирается в ногу. Опускаю руку в карман и вынимаю черный пластиковый прямоугольник, который вчера нашла в Регистратеке. Я чуть не показала его Старшему, но… не смогла. Поднявшись на уровень хранителей, я хотела побыть с ним, не отвлекаясь на всякие зловещие приветы от Ориона. А потом, после ссоры, просто хотела от него сбежать.

Черный прямоугольник выглядит как уменьшенная версия пленки, и я провожу пальцем по верхней части. Посреди экрана зажигается мерцающее поле, по которому идет надпись: «Доступ ограничен».

Поднимаю глаза. Не отдавая себе отчета, я прошла мимо криокамер в дальнюю часть уровня, в сторону генетической лаборатории. За этой дверью хранятся контейнеры с генетическим материалом, с помощью которого Док со Старейшиной контролировали беременности во время сезона, сломанный насос для распространения фидуса… и Орион. То, что от него осталось. Замороженная оболочка — такая же, как мои родители.

Прикладываю палец к биометрическому сканеру и, как только дверь открывается, захожу в лабораторию. Кто-то поставил стул прямо возле ближайшей криоустановки, лицом к толстому стеклянному окошку. Как будто место для священника перед палатой безнадежного больного.

Отпихиваю стул с дороги и оказываюсь нос к носу с человеком за стеклом.

Орион.

— Ненавижу, — говорю я.

Глаза его выпучены, пальцы скрючены, но ему меня не достать. Он не может ответить, не может моргнуть, не может даже пошевелиться. Он заморожен — практически мертв.

Но я все равно его ненавижу.

Таково наказание Ориона. За убийства замороженных и Старейшины. Когда — если — корабль долетит и остальные замороженные проснутся, они сами будут судить его и поступят, как посчитают нужным. Так решил Старший, когда нажал на кнопку заморозки. Но я знаю как никто на этом корабле: настоящее наказание — это сама заморозка. Мой разум помнит, каково это — спать и одновременно не спать. Тело помнит, как бессильные мышцы отказываются повиноваться. Сердце никогда не забудет, как я выпадала из времени, не зная, год прошел или тысяча лет, мучаясь мыслями о том, что навсегда оказалась в ледяном плену.

Я знаю, что лед — это пытка.

За стеклом криоцилиндра в глазах Ориона набухли красные венки. Я представляю себе, как отражаюсь в его зрачках, но он слеп. Одна ладонь прижата к стеклу окна. На мгновение я прикладываю к ней свою теплую, живую руку. Потом смотрю ему в глаза и тут же отдергиваю ее.

В другой руке у меня по-прежнему маленькая пленочка из Регистратеки. Смотрю на отпечаток, который оставила у лица Ориона, а потом снова на надпись на экране, гласящую «Доступ ограничен». Не вся информация в пленочной сети доступна каждому — Старший получает доступ, приложив палец, как на биометрическом сканере. Вряд ли мой отпечаток подойдет, но…

Я прижимаю палец к мерцающей надписи.

Экран загорается.

И на меня смотрит лицо Ориона.

«запуск видеофайла»

Орион на экране выглядит точно так же, каким я его помню прямо перед заморозкой. Неопрятные темные волосы, которые не помешало бы вымыть, глаза, которые кажутся удивительно добрыми, учитывая его неприятную склонность убивать, и спокойная, доброжелательная улыбка, которая преображает его черты. Он сидит у подножия лестницы, такой огромной, что она все поднимается вверх и вверх и исчезает из кадра. Я никогда ее не видела, и это осознание почему-то оказывается утешительным. Приятно, что мне еще не все известно о «Годспиде».

Картинка дергается — Орион поправляет камеру.

ОРИОН: Если ты это смотришь, значит, что-то пошло не так.

Поднимаю взгляд на замороженного Ориона. Да уж, не так. Корабль не двигается, Старший уже начал скрывать правду от жителей, и я не знаю, сколько мы еще продержимся.

ОРИОН: Я надеюсь, что никто никогда этого не увидит. Надеюсь, что все прошло, как я планировал, что Старший встал на мою сторону, вместе мы свергли Старейшину и основали на «Годспиде» новую вертикаль власти, построенную не на тирании, а на сотрудничестве.

Орион тяжело вздыхает.

ОРИОН: Я не уверен, что Старший будет на моей стороне, а Старейшина точно против меня. Но на карту поставлено слишком многое, чтобы оставлять все на произвол судьбы. Мне нужен запасной вариант. И ты, Эми, ты — мой аварийный план.

Он поворачивается, как будто знает, где мое лицо, и впивается в меня взглядом.

ОРИОН: Я надеюсь, что Старший стал тем самым лидером, каким я хотел его видеть, — таким, какой нужен кораблю. Но если нет и если я… в общем, если меня нет рядом, остается только это видео и надежда, что ты, человек с Сол-Земли, поймешь, что делать. Я не могу оставить эту информацию тем, кто родился на корабле. Они не поймут. Им нельзя доверить выбор, они ведь знают только то, что видели. Но ты, Эми, ты видела и планету, и корабль. Ты можешь быть объективной Ты сможешь определить большее из двух зол Когда узнаешь все, что известно мне, все, что Старейшина пытался скрыть, ты поймешь, что делать.