Солитариус - Елена Пя

Двери со скрипом приоткрылись – два морщинистых века – и мрачное здание взглянуло на посетителей пустым чёрным провалом, откуда повеяло могильным холодом. Это и есть твой дом, малыш? Откуда же ты, из загробного мира? Ангел смерти? «Надо прекратить, – пронеслось в окоченевших мыслях. – Прекратить, иначе мы погибнем…»

Но второй голос внутри возразил: «До конца. Просто доведи дело до конца».

Даже сквозь ком в груди. Даже с дрожащими руками и пеленой в глазах.

Зажмурившись, если уж так страшно.

– Знаешь, я… я не ходил в детский сад! – громко, почти срываясь на крик, потому что вдруг стаей бешеных собак налетел кусачий ветер. – Когда попал в школу… почувствовал, что меня бросили – бросили в мутный водоворот, совсем одного, и теперь я умираю…

Переход завершился. Невидимые щупальца оплели и Дрозда, и маленького Ваню вместе с их телами, втащили в просторное сумрачное помещение, заперли двери – и тишина взорвалась хаосом самых разных звуков, шуршащих, топочущих, щебечущих – чтобы через секунду стать отдалённым рокотом, словно вселенная испугалась и приглушила динамик.

Наверное, это было безумие. Пришло, наконец, не стерпело, ответило на вчерашний вызов?

Всё предстало перед Дроздом точь-в-точь таким, как он только что описывал. Болотная муть, зловещий тоннель младшего крыла, мелькающие в буроватом мареве фигурки детей. Беззаботный смех, от которого в животе сжимался липкий ужас. И даже стёкла из круглых зелёных донышек; неважно, были ли они на самом деле – он вспомнил их именно такими.

– Да, – прошептал рядом Ваня. Совсем белый, с капельками пота на висках, он прикрывал уши и мотал головой. – Душно и страшно, душно и страшно. И я умер… Почему ты оставил меня здесь умирать?

Он обхватил себя за плечи и побрёл к стене – туда, где стоял выложенный кафелем куб с раковиной, из которой бил крошечный фонтанчик. Там он сел на пол, съёжился, спрятал лицо в коленях и заплакал.

Барьеры тут же смело. Прорвало все плотины и дамбы. Завеса, так долго заслонявшая то, что было очевидно, наконец-то упала, и ослепшее сознание протёрло запотевшие очки.

«Можно я вынесу тебе твою фотографию? Хотя бы детскую, ладно?»

– Почему ты не узнал меня? Почему забыл? Что я натворил такого, что ты совсем меня не любишь? Ты же любишь других детей… А я ни в чём перед тобой не виноват! Я маленький и ничего не понимаю. Что я сделал не так? Я не хотел, чтобы ты вырос таким несчастным, я не специально, честно! Я просто умер. Просто задохнулся здесь…

Дрозд стоял посреди бурлящего потока, в котором кувыркались многорукие тени, – запутавшийся в мыслях и чувствах, стреноженный ими, как лошадь. Будто на ходулях подковылял он к этому всхлипывающему комочку, споткнулся на последнем шаге, опустился на колени – почти упал, глупо бормоча:

– Как же это… Как это умер? Ведь вот же ты, живой, говоришь со мной, дышишь!

И легонько похлопал мальчика по запястью.

Ваня поднял голову и вытер рукавом куртки под носом.

– Но ты же сам так подумал, когда смотрел на фотографию. А я не существую без тебя. Я такой, какого ты хранишь у себя в душе, и не могу быть другим.

Есть такое место, давным-давно рассказывал отец, которое для каждого открывается по-разному и по-разному выглядит. Оно постоянно что-то достраивает, а что-то превращает в пыль – навсегда или на время. В нём можно потеряться, а можно найти очень важную вещь.

Оно называется Память.

Что-то произошло, по какой-то причине связь перетянулась, лопнула, и всё нарушилось, и воспоминание выпало из общей канвы, увидело свою жизнь зрением и сердцем Дрозда, услышало своё будущее. Дрозд инстинктивно подсел ближе к Ване. Внезапно возникло желание обнять его, погладить по спине и волосам, убеждаясь, что этот ребёнок реален. Жив. Но тут кто-то подскочил сбоку и толкнул в плечо. Девчонка. Светловолосая кнопка с серыми глазами, в которых стояла даже не учительская строгость, а твёрдая, северная, какая-то варяжская суровость… Дрозд узнал её. Теперь – узнал сразу.

Маленькая Вася воинственно стиснула кулаки и вскинула подбородок.

– Вы кто такой? Кто вас пустил, почему вы к нему пристаёте? – Не дождавшись от растерянного Дрозда ответа, она воззрилась на мальчишку, углядела, что тот в куртке, и набросилась на него: – А ты где был? Почему прогулял математику? Ты что, на улицу бегал?

Ваня хмуро отвернулся, надеясь, что Вася не заметит его заплаканного вида, – но он недооценил её. Девочка охнула, села с ним рядом, прижалась плечом к плечу. Она хотела знать, что стряслось. Хотела утешить.

– Жених и невеста, жених и невеста!

Мимо со свистом пронеслись три призрачные фигурки. Одна припала к фонтану, набрала воды в рот и выпустила холодную струйку прямо в Ваню, лишившегося от такой наглости дара речи. На Дрозда никто из задир не обратил внимания: наверное, его приняли за нового, ещё зелёного преподавателя, а может, даже за кого-то из старшеклассников.

– Жених и невеста! Иван-царевич и Василиса Премудрая!

Из их уст даже слово «Премудрая» звучало издевательски, с долгим, насмешливым «у-у-у» – но Вася не смутилась. Она грозно сдвинула брови и показала одноклассникам кулак.

Зато Ваня вспыхнул, вскипел, как маленький злой петушок, принялся отпихивать её:

– Отстань от меня! Я хочу сидеть тут один, а тебя не звал!

И страдальческими глазами смотрел на Дрозда: «Видишь?» – а Дрозд держал в руке махрящиеся концы двух верёвок, своей и его, и думал, что никакие верёвки тут не помогут… «Может быть, поэтому у меня иногда отключается инстинкт самосохранения?» – кольнуло в висок. Когда год назад Дрозд бросал университет и работу и три месяца почти не вылезал из съёмной комнаты, ему было плевать, что скоро нечем будет платить хозяйке, что однажды он просто сдохнет под забором, если продолжит так. Казалось, лучше сдохнуть, чем жить в постоянном ощущении своей чужеродности.

Неужели это из-за того, что он давно уже мёртв?

И ведь он действительно сваливал всю ответственность на этого ребёнка. Просто за то, что не мог вспомнить, с какой точки, с какой развилки всё пошло не так. И приходил к очень удобному выводу: значит, это не я допустил роковую ошибку, а он, это он с самого начала всё безнадёжно запорол, а потом исчез и не отзывается, когда я спрашиваю, где искать корень своей ненормальности. Но что он мог, домашний мальчик неполных семи лет? Школа казалась ему адом, где за любой неправильный вздох накажут, разлюбят, отвергнут…

Вспомнить это место другим?