Парторг 6 - Михаил Шерр

Наконец комиссар решил нарушить затянувшееся молчание. Он откинулся на спинку кресла и заговорил негромко, но веско:

— Думаю, что за этим документом последуют оргвыводы и какие-то серьёзные решения. Тем более что приближается двадцать шестая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Праздник большой, и руководство страны наверняка захочет отметить героев. Ещё раз, Георгий Васильевич, настоятельно прошу вас быть предельно осторожным в словах и действиях.

Он тряхнул седеющей головой и показал пальцем на ящик стола, в который только что положил телефонограмму:

— Думаю, что обращаться по этому поводу к товарищу Сталину вам не придётся. До свидания, товарищ Хабаров.

Комиссар, как всегда, встал из-за стола, неторопливо подошёл ко мне и протянул крепкую сильную руку. Рукопожатие было коротким, но значимым. Выходя из кабинета, я опять, как и в прошлый раз, физически ощущал, как он пристально смотрит мне вслед. Этот взгляд чувствовался между лопаток, словно прикосновение.

Уже садясь в машину, поёживаясь от пронизывающего осеннего холода, я продолжал размышлять об этом деле.

«А интересно бы прочитать, что всё-таки написал Чуянов в своём обращении в ГлавПУр?» — в этот момент меня внезапно осенило, что адресатом был, возможно, не начальник Главного политического управления РККА генерал-полковник Щербаков, а его непосредственный начальник, нарком обороны СССР товарищ Сталин. Эта догадка сразу же всё объясняла: и молниеносную скорость ответа, и задействование именно «СМЕРШа», и особую тональность разговора с Ворониным.

Поэтому я резонно решил не забивать себе голову попытками понять непостижимое сейчас и просто работать, не покладая рук и не жалея себя. На что способен один человек против механизма высшей государственной власти?

Последующие несколько дней я как никогда вертелся словно белка в колесе. Двадцати четырёх часов в сутках мне явно не хватало в моих попытках объять необъятное. Работа поглощала меня целиком, не оставляя времени даже на короткие передышки. Тем более что Маша, моя заботливая жена, поставила мне жёсткий ультиматум: отдыхать не меньше шести часов в сутки. Это было, на мой взгляд, явным перебором, и мы после долгих переговоров пришли к компромиссу: я приезжаю домой не позже полуночи и уезжаю не раньше шести утра. Это давало мне хотя бы несколько часов сна.

Я даже попытался на неё обидеться за такую настойчивость, но у меня ничего не получилось. На её сторону встала тёзка, мой ангел-хранитель тётя Маша. Она работала в нашем медпункте и у неё был железобетонный аргумент: контроль моего веса. Она регулярно взвешивала меня и вела записи. Я за неделю потерял пять килограммов, и откровенно говоря, предпочитал не смотреть на себя в зеркало. То, что я худею буквально не по дням, а по часам, я ощущал и сам: одежда вдруг резко стала просторной.

Но по-другому работать не получалось. Надо было обязательно выполнить план Гольдмана, о котором кроме нас двоих знал ещё только один человек: начальник лаборатории панельного завода Савельев Пётр Фёдорович. Это был наш секрет, наша общая цель, ради которой мы не жалели себя.

Для тысяч сталинградцев выполнение плана Гольдмана, а именно к первому ноября выйти на стабильный показатель выпуска двадцати домокомплектов в месяц, имело огромное, жизненно важное значение. Это означало прекращение штурмовщины и возвращение к нормальному восьмичасовому рабочему дню с регулярными выходными. Люди смогут наконец выспаться, восстановить силы, увидеть свои семьи.

Конечно, останутся почти ежедневные добровольные часы работы в черкасовских бригадах, сверхурочные при производственной необходимости и форс-мажорах. Но одно дело, когда у тебя фиксированная восьмичасовая продолжительность рабочего дня с одним выходным почти каждую неделю, и совсем другое, когда твой рабочий день растягивается на десять или двенадцать часов без всяких выходных недель напролёт.

У наших рабочих и инженеров почти у всех дефицит веса, лица осунувшиеся, с тёмными кругами под глазами. Некоторых уже буквально шатает чуть ли не от любого порыва ветра. Всем без исключения требуется отдых, нормальное питание и хотя бы несколько дней без этого изматывающего напряжения. Я обязан сделать всё зависящее от меня, чтобы нечеловеческое напряжение последних месяцев увенчалось большой трудовой победой.

У меня, конечно, кроме дел на панельном заводе есть и другая огромная забота: как продвигается строительство на опытной станции и вообще каково там положение. Но ни времени, ни сил объять ещё и это просто нет. Человеческие возможности имеют свой предел.

Поэтому в данном вопросе я целиком полагаюсь на Андрея. Он ещё ни разу не подводил и, надеюсь, не подведёт, несмотря на свою молодость. Парень он толковый, ответственный, и я доверяю ему как самому себе.

Хотя, положа руку на сердце, я не понимаю, чем реально могу помочь на опытной станции. Там сейчас правят бал американские специалисты со своим опытом и технологиями, а наши товарищи должны на ходу учиться у них, чтобы превзойти экономические показатели ранчо мистера Эванса как можно раньше. Это вопрос национальной гордости, практической необходимости и возможно даже физического выживания некоторых товарищей.

Несколько дней пролетели как один миг, сливаясь в бесконечную череду различных мероприятий. И в какой-то момент мне стало понятно, что мы скорее всего справимся и амбициозный план Ильи Борисовича будет успешно выполнен. Ближе к полудню двадцать девятого октября на склад готовой продукции вывезли первые готовые плиты двадцатого домокомплекта, и теперь помешать успеху могло только какое-нибудь чрезвычайное происшествие или жесточайший форс-мажор.

Мы с Гольдманом стояли в стороне и наблюдали, как два молодых лаборанта под руководством Савельева заканчивают своё священнодействие над плитами, проверяя качество готовой продукции. Пётр Фёдорович что-то негромко говорил своим помощникам, они внимательно слушали, делали какие-то пометки в журналах. Вот они отошли в сторону, и Савельев поднял руку, давая команду крановщику начинать погрузку.

Гольдман повернулся ко мне. Глаза у него были какие-то шальные, горящие внутренним огнём. Обычно такие бывают у человека, хорошо принявшего на грудь, но Илья Борисович был абсолютно трезв. Это было опьянение успехом, радость победы.

— Честно тебе, Георгий Васильевич, скажу, — произнёс он хрипловатым от волнения голосом, — сам до последнего не верил, что такое получится.

Он как-то странно посмотрел на меня, словно решаясь на что-то важное, и вдруг торопливо перекрестился.

У меня непроизвольно начал открываться рот от изумления. Конечно, первая религиозная «оттепель», начавшаяся в сентябре сорок третьего года, в корне изменила многое в отношениях церкви и государства. Сталин принял русских иерархов, разрешил избрать патриарха, открылись некоторые храмы. В Сталинграде, конечно, действующих