Разящий меч - Уильям Форстен

– Как и все мы.

– Я о другом. Речь не о ревматизме, не о боли в ноге и не о том, что глаза уже не видят как прежде. Я просто устал. Теперь я понимаю, что значит «старый солдат».

Он помолчал минуту, словно не решаясь продолжать, потом вгляделся в белесую мглу и прошептал:

– Плохие у меня предчувствия, сынок.

Он покосился на Эндрю, глядя, как тот воспримет его слова.

– Мне кажется, как бы мы ни старались, они сомнут нас. С каждым разом они все сильнее, они научились предугадывать наши действия, и порой я думаю, что мы идем по замкнутому кругу.

Ганс снова замолчал.

– Продолжай, – тихо попросил Эндрю, – я должен это услышать.

– Я ни слова не говорил все эти месяцы, но сейчас чувствую, что нужно высказаться, пока остальные не пришли на наше последнее совещание. Ты знаешь, что я не в восторге от идеи обороны Потомака.

– Жаль, что мы разошлись во мнениях, – ответил Эндрю.

Когда они только начали планировать эту войну больше года назад, споры были не просто жаркими, порой дело доходило до ссор. Прежде всего решили проложить железную дорогу до Рима – с этим были согласны все. Без постоянной связи с Римом не было ни единого шанса противостоять орде. Но Ганс хотел держаться вблизи Нейпера, несмотря на то что место для строительства там было просто кошмарным – сплошные холмы, пригорки и болота. Они целыми ночами спорили над картами и доказывали друг другу свою позицию. Эндрю утверждал, что ничего не случится, даже если мерки захватят Нейпер. Ганс говорил, что линия укреплений на Потомаке будет находиться в степи, а значит, доступна для кавалерийской атаки, к тому же фронт, растянутый на несколько сотен миль, не может быть сильным. В конце концов Эндрю просто заставил Ганса подчиниться. Ганс выругался, но потом отдал честь и стал выполнять возложенное на него задание. За все прошедшие месяцы они ни разу не возвращались к этому разговору.

– Мы не можем себе позволить проиграть хотя бы одну битву, а они, даже если проиграют всю войну, все равно рано или поздно вернутся, – ответил наконец Ганс, выговаривая каждое слово так медленно, будто ворочал тяжелые камни. – Мы разбили тугар, но они, черт побери, почти прикончили нас. Потом началась заварушка с Карфагеном, и мы чуть было не потеряли все. А теперь мы снова сталкиваемся с ордой. Как сказал этот Юрий, у них сорок уменов? Четыреста тысяч вооруженных воинов, свыше четырехсот полевых орудий и, наверное, тысяч двадцать мушкетов. Они могут летать, а у нас один-единственный корабль, способный подняться в воздух.

В первый раз мы выступали против копий и луков, и мы едва ушли от поражения, во второй раз пришлось сражаться с броненосцами, а сейчас их в три раза больше, чем тугар, у них артиллерия, как и у нас, и еще эти проклятые летающие машины!

Он покачал головой и смолк.

Летающие машины. По крайней мере сегодня они не смогут подняться в воздух из-за погоды. По наблюдениям, их было больше двадцати. Однажды одна из этих машин упала далеко в степи между Суздалем и Римом – двигатель почему-то заглох. Огромный сигарообразный пузырь, наполненный водородом, который поднимал в воздух двигатель и корзину, взорвался. То, что они могли изучать обломки, оставшиеся после падения, было единственным достижением за всю зиму.

Люди, первыми добравшиеся до потерпевшей крушение машины, заболели и умерли в течение нескольких дней. Эндрю понимал, как им повезло, что поблизости не было Фергюсона – этого гения инженерной мысли, который столько сделал для их спасения. Он бы наверняка подобрался к обломкам, чтобы узнать, что же это за двигатель, который может летать целыми днями, не требуя горючего. Прежде чем инженер прорвался туда, Эмил строго-настрого приказал не пускать его и вынести двигатель из огня. Выполняя этот приказ, погибло еще шесть человек.

Где и как достали враги этот двигатель, было загадкой. Ясно одно – сами сделать его они не могли. Зимой, когда Фергюсон и другие пришли к Эндрю однажды вечером, они решили, что не будут обсуждать ни предстоящую войну, ни то, что с ней связано. Они говорили о всякой ерунде, об окружающем мире, о том, как они сюда попали. Фергюсон даже предположил, что световой туннель, который перенес их сюда, не что иное, как машина, действующая по принципу телеграфа. Но в таком случае кто же ее построил?

Если в этом мире существуют такие вещи, что еще есть у мерков в запасе?

– Фергюсон создаст нам воздушный флот, – тихо сказал Эндрю.

– Может, другим это важно, – с ноткой раздражения отозвался Ганс, – но мне это триста лет не надо.

Эндрю прислонился к перилам. Ганс встал рядом и принялся медленно жевать кусок драгоценной табачной плитки.

– Как, во имя всего святого, мы сумеем справиться? – пробормотал он себе под нос.

– С летающими машинами? – спросил Эндрю, понимая, что речь идет не только о них. – Фергюсон работает над идеей нового двигателя. Через месяц мы уже научимся летать.

– Я обо всей войне в целом.

Эндрю был шокирован. Ганс всегда служил для него источником силы, опорой, чем-то таким, в чем он всегда был уверен. Он не просто научил Эндрю всему, что знал и умел сам, но и отошел в сторону, когда ученик смог сам принимать решения. Но в то же время он всегда был рядом и помогал в трудные моменты, даже если эта помощь заключалась всего лишь в одобрительном кивке.

«Черт побери, – подумал Эндрю, – он мне нужен, и я нужен ему».

– Мы сразимся с ними здесь, на линии обороны Потомака. Укрепления начинаются у станции Пустынной, там мы и начнем бой, а если понадобится, дойдем до реки Нейпер.

– Их в шесть раз больше, чем нас, Эндрю, и благодаря лошадям они гораздо мобильнее, чем мы. Все воины у них – верховые.

– Ты же слышал, что сказал Джон Майна, – отозвался Эндрю. – Это четыреста тысяч лошадей, которых нужно кормить, и им понадобится для этого не меньше шестнадцати миллионов фунтов травы в день. Проблема с фуражом будет для них сущим бедствием. Да если у них, черт побери, была бы хоть капля здравого смысла, они бы напали этой зимой, пусть даже и пешими. Но, к счастью, у них так не принято. Орде нужны лошади.

– Зато когда они ударят, это будет похоже на ураган, – ответил Ганс. – Теперь я знаю, что чувствовали мятежники. Независимо от того, сколько людей убьют, все равно надо идти вперед. В нашей армии всегда были самые плохие военачальники – Мак-Клеллан, Берн-сайд, Хукер, – мы всегда должны были только наступать. Иной тактики они не признавали. – Так ты считаешь, что нас ждет поражение? -спросил Эндрю, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.

Ганс посмотрел на него и усмехнулся: – Нужно быть готовым ко всему, сынок. Готовься проиграть здесь, на станции Уайлдернесс и даже в Суздале. Готовься к тому, чтобы уйти в леса, когда все кончится. Все, что им нужно, это один раз разбить нашу армию, так как у нас совсем нет резервов. Да, я знаю, что в Риме постоянно тренируют новобранцев, но учти, у них ведь было всего полгода, и половина их дивизий вооружена гладкоствольными ружьями -мы не успевали делать винтовки.