Владелец кинотеатра - Андрей Быстров

Подойдя к этому окошку, Борис наклонился — оно располагалось низко для его роста. За окошком сидел блеклый субъект с пепельными волосами, в круглых очках. Он считал мелочь в пластмассовой тарелочке; оторвавшись от своего занятия, он поднял ничего не выражающие глаза.

— Когда начинается ближайший сеанс? — спросил Борис, пытаясь уловить ускользающий взгляд субъекта за толстыми пыльными стеклами очков.

— Через пятнадцать минут, — бросил тот, не посмотрев на часы.

— Сколько стоят билеты?

— По-разному… На хорошие места, в центре зала — подороже, а ближе к экрану и совсем далеко — подешевле…

— Меня не интересуют, — рассердился Борис, — ваши «подороже» и «подешевле»! Я спрашиваю, сколько конкретно мы должны заплатить за два билета? В центре зала!

Оля уже расстегнула сумочку — Борис предупредил ее, что остался без денег, не вдаваясь, правда, ни в какие подробности. Но субъект в кассе ответил весьма неожиданным образом.

— Когда народу мало, мы и вовсе ничего не берем. Фильм в подарок. Вот сегодня, к примеру, пока только вы. И вот вам два билета. Бесплатно. На лучшие места. Примите в подарок от Константина Дмитриевича.

Растерянный Борис взял билеты, повертел в руках и передал Оле.

— Лучшие места для двух зрителей… Гм… А Константин Дмитриевич — это владелец кинотеатра?

— Да. Кремин Константин Дмитриевич.

— Он… Сейчас здесь?

— Не знаю. Он довольно редко здесь бывает. Но может, и здесь… В кабинете на втором этаже.

— Судя по тому, как у вас поставлено дело, — заметил Борис, — Константин Дмитриевич вряд ли получает большие доходы от этого кинотеатра…

— А это меня не касается. Я получаю свою зарплату, я билеты продаю.

— Или раздаете.

— Или раздаю… Согласно инструкции.

— Понятно. А что сегодня за фильм?

— «Все грехи мира». Вы афишу видели?

— Я спрашиваю о содержании фильма.

— Не знаю, я его не смотрел.

— Ну, а где он снят, кем, когда?

— Не знаю. Это меня не касается. Я билеты продаю…

С безнадежным вздохом Борис отвернулся от окошка.

— Пошли, Оля.

Они покинули помещение кассы. С усилием Борис открыл тяжелую дверь парадного, пропуская Олю вперед.

В фойе, как и в кассе, было совершенно безлюдно, чего, впрочем, и следовало ожидать. Пол был выложен разноцветной керамической плиткой, несложными геометрическими узорами. Кое-где уголки плиток были выщерблены. Освещалось фойе многочисленными бронзовыми канделябрами, в них горели небольшие лампочки, имитирующие свечи… Так подумали поначалу Борис и Оля, но приглядевшись, они с изумлением поняли, что свечи самые настоящие.

У стены, справа от входа в зал, возвышалась эстрада, где стояло старенькое обшарпанное фортепьяно за полуприкрытым бархатным занавесом. Перед эстрадой были в беспорядке расставлены венские стулья, штук тридцать или сорок. Глядя на эстраду, Борис без труда представил те далекие времена, когда пестрая публика в каретах и колясках, а то и на первых в городе автомобилях съезжалась в «Олимпию»… Перед сеансом раздвигался синий бархатный занавес в серебряных звездах из фольги. За фортепьяно садился пианист, и выходила певица в белом атласном платье до пола. Дамы угощались лимонадом, купленным кавалерами в буфете (вот там, слева за колоннами), а певица исполняла что-то сентиментально-томное, какие-нибудь романсы… И пианист налегал на чувствительные пассажи, воспринимая эту музыку почти всерьез, как реквием по своей неудавшейся жизни. Он мечтал блистать, и вот играет перед сеансами в «Олимпии», аккомпанируя такой же неудачнице, как и он сам. А потом он пойдет в зрительный зал, и когда засветится в темноте луч стрекочущего проектора, превратится в тапера. Под звуки его дребезжащего фортепьяно — уже другого, перед экраном — будут падать комики, злодействовать злодеи и страдать благородные героини.

Все это очень легко было представить себе здесь.