Дэмономания - Джон Краули

Темные глаза Алана смотрели сочувственно. Юрист кивнул:

— Конечно. Он точно знал. И ничего не сказал. Ни слова.

Пока она сидела, как дура, попав по ошибке в другую комнату, где решались судьбы чужих людей, Майк стоял перед судьей и не говорил ничего, не просил подождать, не просил о… О милосердии.

— Мы добьемся пересмотра дела, — продолжал Алан. — Это фарс какой-то. — Роузи видела, что он подбирает моральное основание для продолжения борьбы; голова пригнута, уголки губ опущены вниз. — Фарс.

Он уставился в пространство, размышляя; похлопывал по нагрудным карманам в поисках очков, ручки, чего-то еще; поправлял галстук. Словно собирался в бой. Роузи ощутила благодарность, смешанную с болью.

— Алан, — прошептала она. — Я и правда была дура.

— Это не важно, Роузи. Важно, что теперь делать.

— Это важно. Я была дурой, а больше такого права не имею. — Их взгляды встретились. — Послушайте. Я возьмусь за эту работу. Директорскую. Я передумала.

— Вас никто не заставляет, Роузи.

— Как, по-вашему, это поможет? — спросила Роузи. — Настоящая работа? Ведь так будет лучше выглядеть? Не говоря уже о том, что деятельность Фонда для них важна. Разве нет? Ведь так?

— Ну, они когда-то получали какое-то финансирование. Теперь не знаю. Но только из-за этого не стоило бы соглашаться на должность. Я был не прав, когда предлагал.

— Причина не в этом. — Она встала и разгладила юбку, габардиновый деловой костюм. — На самом деле причина не в этом.

— Точно?

— Точно. Чистая правда, — кивнула она. — Думаю, у меня получится. Я должна. Я хочу этого.

Она вдруг ощутила стальную решимость — вот уж чего совсем не ожидала; причиной стала несправедливость, тупая жестокость, и теперь она знала, что не может ни просить, ни умолять, ни даже вступать в сделку с этой безжалостной силой; если бы она зашла в ту комнату с Майком, если бы он проявил хоть сколько-нибудь доброты и любви — Роузи пошла бы на уступки, но теперь это невозможно, и плакать она не станет, не будет она плакать, пока все не закончится.

Она и не плакала весь остаток утра, пока они с Аланом составляли план действий и Алан звонил по телефону, и не плакала еще долго; лишь когда вышла из офиса, и вернулась в свою машину, и на полу возле переднего сиденья увидела туфельку Сэм и огрызок яблока, уже подгнивающий, — Роузи расплакалась. Если из-за того, что она сделала — или не сделала, — она потеряла Сэм, тогда сердце ее, которое только-только начало пробуждаться и расти вновь, умрет навсегда и его уже не оживить: навечно останется в груди холодный потухший уголек.

Но и это еще не самое худшее. «Пусть они не сделают Сэм ничего плохого, — молила она кого-то — не Майка, да и не людей вообще, — пожалуйста, пусть они ничего плохого ей не сделают». Она плакала долго, и боги упивались ее слезами, как извечно упиваются вашими, моими, всех живущих; сладостью слезной они продлевают свою жизнь еще на день.

АВАДДОН — у евреев имя черного ангела, который по-гречески называется АПОЛЛИОН (см.){490}; ABA — ангелический светоч, управитель человеческой сексуальности, прислужник САРАБОТА (см.), который владычествует над ангелами по пятницам; но АВВА — это имя Бога Отца, арамейский эквивалент слова «папа».{491}

У Пирса Моффета было два отца, первый и второй. Первый в Бруклине, где Пирс родился, а другой — в том краю, куда первый отправил сына или позволил его увезти: на северо-востоке штата Кентукки. Вторым отцом Пирса стал его дядя Сэм, в чьей спальне Пирс прятал девочку, которую они с кузенами однажды нашли.

Он перелистнул страницы.

ДИНАМИС{492}, в гностической ангелологии один из семи Эонов, которые породили высших Ангелов. Главное мужское воплощение Силы, подобно тому как ПИСТИС СОФИЯ{493} (см.) воплощает Мудрость.

Заперлись в большом чулане на втором этаже, пропахшем шубами и нафталином. Она переворачивает страницы, он читает слова. Обнажены не только ВЕДЬМЫ и ДЬЯВОЛ (ясно виден его скрученный или скрюченный член), но и все БОГИ: спокойная индуистская ДЕВИ{494} вздымает свои округлые груди, а вот АПОЛЛОН, и ГЕРМЕС, и итифаллический{495} САТИР, и ВЕНЕРА стыдливо прикрывает лобок рукою, точно ЕВА фиговым листком, — разом и пряча его, и оттеняя. За дверью его кузина Берд настойчиво шепчет в замочную скважину: что вы там делаете, что вы там делаете.

Девочка была маленькая, остролицая, примерно одного возраста с Пирсом, лет девяти-десяти, но гораздо меньше, шустрая и жилистая. Он запомнил (вспомнил только что, поднял, как из археологического раскопа, сметая щеточкой пыль) ее потрескавшиеся лакированные туфельки и то, как носки при ходьбе сбивались под пятки, открывая грязные белые щиколотки, холодные сухожилия. Но как же ее звали; что с ней вытворяли он и его кузины — издевались над ней как-то или угнетали ее, играли ею, спасали ее. Не спасли ее.

У нее не было матери. Это он помнил. У его двоюродных тоже. Безымянная девочка и то, чем они вдвоем занимались, стала его тайной: первой, какую ему довелось открыть; Роз Райдер стала последней — во всяком случае, пока. Словно поднявшись по спиральной дороге на гору, он увидел, что пришел на то же место, где стоял когда-то, но витком выше. Он видел себя — внизу, на предыдущем витке, в своей комнате в том доме, склонившегося над книгой, над этой или какой-то другой; он с жалостью смотрел на затылок своей большой стриженой головы, на хрупкие сухожилия шеи. Глядя на себя-минувших, словно призраком вернувшись туда, мы открываем новые возможности; Пирс это знал. А не знал он, куда направить стопы, что увидеть. Потому что стыд велел ему восстановить подлинное прошлое, то самое, которое привело к настоящему, — исток и imago;[81]и если Пирс не сделает этого, ему не вырваться из настоящего и он никогда более не сможет заснуть.

Бриллиантовое колечко покойной жены Сэма Олифанта в маленькой коробочке розового бархата. Футляр пуст. Девочка ли украла то кольцо? А может, он? Что-то с этим кольцом стряслось, за это Пирса направили к Сэму и наказали. Если он это сделал, то ради нее, и даже в заточении и в страданиях он ее не выдал; он ничего о ней не сказал.

Осталась задача — та, что явилась ему в прошлом и осталась неисполненной; ее следовало выполнить теперь — иначе и ради другой женщины. Не для себя, нет, честное слово; это не тот случай, когда терние вонзается в плоть и его нужно удалить, не те раны, которые, по словам психиатров, мы зализываем всю жизнь, пока не вспомним о них и так излечимся: нет, не ради этого и не ради той девочки, для которой он сделал — наверное, возможно — все, что мог; во всяком случае, что сделал, то сделал. Не ради нее и даже не ради Роз.