Волчица и Охотник - Ава Райд

– Почему ты мне соврал?

Он разглядывает рану на своей груди, пульсирующий след от когтей твари. Там, где чудовище оторвало лоскут его доломана, видны три длинных пореза – свежие, рубиновые.

– Я тебе не лгал, – говорит он через паузу. – Ты ни разу не спрашивала, как меня зовут.

– А ты не спрашивал, как зовут меня, – огрызаюсь я. – И не спрашивал, бывают ли у меня видения. Если ты не лжец, то и я тоже.

Гашпар устало смотрит на меня.

– Как тебя зовут, волчица?

Плотно сжимаю губы, думаю, не соврать ли, или хотя бы помолчать подольше, чтоб он помучился. Но я слишком устала, чтобы сделать то или другое.

– Ивике, – отвечаю я. – Меня зовут Ивике.

– И ты – не видящая.

– Да, – вскидываю голову. – Не видящая.

– В твоих жилах есть хоть капля магии?

– Нет, но…

– Значит, это старуха солгала мне. – Гашпар качает головой. – Разве может быть оскорбление тяжелее, чем послать королю единственную волчицу, от которой ему не будет никакого толка?

Я давно привыкла к такого рода пренебрежительному отношению, но слова всё ещё жалят, даже слова, исходящие от Охотника.

– Как насчёт оскорбления, что нас вообще крадут? И потом, я не так уж бессильна, как ты думаешь. Без меня ты бы не выжил в схватке с этими чудовищами.

– Мы бы вообще не столкнулись с чудовищами, если б могли предвидеть их приближение. Фёрко и Имре остались бы живы.

– Я же тебе говорила – так это не работает, – огрызаюсь я. – Видящие не выбирают свои видения. Это видения выбирают их.

И всё же мой взгляд скользит туда, где лежат изуродованные тела. Лицо Фёрко треснуло, словно спелый плод с мякотью из розовой плоти и осколков костей. Сердце Имре лежит у него на груди, всё в следах укусов, всё ещё истекая розоватыми струйками крови. Я знаю, что Охотники – мои враги, что я должна радоваться их смерти, но когда смотрю на них – желудок сжимается. И при мысли о том, какими ужасными были их последние мгновения, чувствую укол боли где-то в груди.

И оттого, что я оплакиваю погибших Охотников, становится ещё больнее.

Гашпар поднимается, окунает топор в мелкую воду, смывая с лезвия свернувшуюся кровь созданий.

Его нож по-прежнему зажат у меня в руке, и мои пальцы стискивают рукоять с такой силой, что отпускать больно. Понимаю, что он не воин, даже по тому, как он поворачивается ко мне спиной – моё лезвие оказалось бы у его горла даже прежде, чем он успел бы повернуться обратно.

Но это ужасно нелепый план, даже более абсурдный, чем все мои предыдущие. Охотники – безликие солдаты, выведенные для того, чтобы стать добычей лесных чудовищ. Король даже не моргнёт, узнав об их смерти, и за это уж точно не стоит карать Кехси. Но смерть принца…

– Ты не можешь вернуться, – начинаю я. – Ты не выживешь в чащобе в одиночку, а Вираг слишком старая, чтобы отправиться в Кирай Сек. Она – единственная видящая в деревне.

– Я не собираюсь возвращаться. – Гашпар всматривается в решётку деревьев, в мелькающие меж их стволов маслянисто-чёрные тени. – И я не собираюсь отправляться в Кирай Сек. Я не вернусь к отцу с одной лишь бесполезной бессильной волчицей.

Знакомый гнев скручивается в груди.

– Да ты и сам с этим своим топором настолько же бесполезен. Неужели все Охотники такие ужасные бойцы?

– Охотники обучены убивать чудовищ топорами, – отвечает он, распрямляясь с резким вздохом. – Принцы же обучены сражаться с врагами-людьми клинком и языком.

Усмехаюсь. Если у меня и оставались сомнения, что он – принц, то его надменный раздражающий вид развеял их. Его слова кажутся отрепетированной придворной чушью. Но я не думаю, что брезгливые сладкоголосые принцы вообще должны становиться Охотниками. Им положено попивать вино в безопасности городских стен, в то время как другие люди, помельче, умирают за них.

– Так почему ты таскаешься по Форкошвару с этим массивным клинком на поясе? – с вызовом спрашиваю я.

Чувствую некоторое удовлетворение от того, как быстро с него слетает высокомерие. Гашпар отводит взгляд, и его лицо темнеет.

– С тем же успехом я мог бы спросить, почему существа, которых вы зовёте богами, не наделили тебя магическим даром, – медленно произносит он. – Но меня не интересует, что на уме у демонов.

Для любой другой волчицы это могло бы быть глубочайшим оскорблением. Но за что мне благодарить богов, кроме как за краткую зиму и зелёное обещание весны? Моя поверхностная вера не защитила меня ни от плети Вираг, ни от злобных насмешек Котолин, ни от Охотников, которые пришли за мной. Уж лучше я помолюсь Эрдёгу о быстрой и безболезненной смерти.

А может, мне и вовсе не следует молиться языческим богам. Моя рука невольно скользит в правый карман, выуживает золотую монету, и облегчение наполняет меня, когда я сжимаю её липкими пальцами.

Поднимаюсь на ноги. Сжимая кинжал в руке, подхожу к Гашпару и встаю справа, чтобы он мог смотреть на меня своим здоровым глазом.

– Что же ты будешь делать, Барэнъя Гашпар? – спрашиваю я. – Убьёшь меня на месте?

Принц встречает мой взгляд и выдерживает его. Слишком долго. Его чёрный глаз пылает, и я ненавижу его с новой силой. Ненавижу за то, что он стал рабом худших порывов своего отца, за его топор и чёрный шаубе Охотника, и за то, что он привязал меня к Пехти. Но больше всего ненавижу за то, что я боялась его, что он заставил меня почувствовать себя мёртвой даже до того, как это случилось бы.

Страха больше не было. Его пальцы крепче сжимают рукоять топора, но я даже не вздрагиваю. Я видела, как он сражается. Не то что я сама такой уж искусный воин, но если дело дойдёт до схватки – я выиграю.

В итоге Гашпар так и не поднимает своё оружие. Медленно, равнодушно моргает, потом спрашивает:

– Ты знаешь легенду о туруле?

Непонимающе смотрю на него, пытаясь осмыслить вопрос. Это так неожиданно, что моя хватка на рукояти ножа ослабевает. Хорошая бы получилась уловка, если он собирался убить меня. Но, взяв себя в руки, отвечаю:

– Конечно знаю. Это одно из множества сказаний Вираг. Но какое дело Охотнику до языческих легенд?

Гашпар извлекает из-за ворота своего шаубе кулон на серебряной цепочке. Сняв её, протягивает мне. Это небольшой диск из чеканного