Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Строжка, мать твою, – раздается контральто. – Почему он в сознании?

– Видать, доза не та, – трещит неисправно и старчески. – Резистентность у него скачет ого-го… Ситуация для беса, кхем, стрессовая, вот он и привык к жиже.

– На вторые сутки привык?! – досадует женщина. – А предусмотреть нельзя было?

– Дык они все разные, бесы эти окаянные. Не угадаешь, мастер.

Сжавшись червяком, я опрокидываюсь набок, чтобы выхаркать черный сгусток. Что-то выплюнуть удается, но остатки налипают на нёбо и застревают в зубах. Язык вяжет до онемения.

– Да уймись ты! – Меня поворачивают обратно. – Строжка, раз доза не та, то когда его отпустит?

– Дык уже отпускает, – заверяет треск. – Ты не волнуйся-то так, Таби: у него швы за две ночи затянулись, а тут жижа какая-то… Пфе! Так кудахчешь, будто поганец сляди хлебнул и вот-вот богам душу отдаст.

– Я волнуюсь не за него, а за то время, которое летит Хрему в одно место, – обрубает контральто. – Сам знаешь, каковы у цеха дела…

Мне и правда становится лучше. Хоть нос и стянуло коркой, а горло жжет, я неуклюже сажусь на тюфяке.

– Ба! Оклемался, – трещит старик.

– Не прошло и года, – выдыхает контральто. – Живучая же скотина.

– Какого черта вы делаете? – выхрипываю я, только-только проморгавшись.

– Какого-какого… – ворчит обладатель неисправного голоса. – Штопаем тебя, непутевого.

Передо мной двое. На карликовой табуретке – скрюченный годами старик. Глаза у него выцветше-безучастные, глубоко утопленные в череп, а нос крючковатый, с вмятиной на переносице, видно от тех очков, что он рассеянно протирает платком.

– Вот же задачку ты мне задал, бедолага. – Голос его похож на сломанный механизм: того и гляди треснет, заплюет искрами. Но от челюсти, скошенной набок, исходит только аптечный запашок. – От масла-то обыкновенно калеками остаются. Но Строжка не промах, хе-хе! Есть, стал быть, еще бальзам в бальзамнике…

Другой мой гость, точнее, гостья, – женщина средних лет. Крепко сбитая, рослая, она напоминает гранитную стелу. Серый костюм мужского кроя только прибавляет ей некоей непробиваемости.

– Отставить треп, Строжка. – Она скрещивает руки на груди, и серое сукно рукавов плотно облепляет мускулы; могучая баба. – Я тебя не для болтовни подняла.

Старик отвечает неразборчивым бормотанием, а женщина принимается за меня.

– Кто ты такой? – бросает она. – Или что ты такое?

Буравит меня взглядом из-под волос неопределенного мышиного цвета, стриженных под горшок. Забавненькая прическа – такие на Западе делают сельской ребятне, чтоб побыстрее. Когда у тебя целый двор спиногрызов, тут не до заморочек: надел плошку на голову и стриги по краю. Представляю эту бой-бабу с плошкой на затылке, выглядит смешно. А вот ее сломанный нос и старые шрамы – не очень.

– Кто я? – Облизываю губы, горькие от жижи. – С вопросом ты запоздала, подруга. Надо было раньше знакомиться, до того как посадили на цепь. Или у собак на привязи тоже имя спрашиваешь?

– Не ответишь, так дам тебе кличку, – отвечает женщина. – Под ней тебя и казнят, если не станешь сговорчивым.

Я оцениваю ее выдержку – не блефует ли? Не похоже. Старик даже не шелохнулся, хотя он здесь самый дерганый. М-да, умирать я не планировал. Ладно, буду тогда…

– Вилли, – признаюсь я. – Вильхельм Кибельпотт.

Старик вдруг хихикает себе под нос. Женщина цокает языком.

– И это твой документ, ага? – Она вынимает из нагрудного кармана корочку. Ту самую, кроваво-красную, с косым крестом. Черт, и как я не догадался, что все мои пожитки изучены до последней крошки дымлиста?

– А ты читать не умеешь? – Язвлю, но внутри растекается нехорошее предчувствие. – А тебе, пердун старый, больно смешно, я смотрю?

– Анекдот вспомнил, – щерится он кривой улыбкой, поправляя очки.

Хитрый хрыч, да что тебе известно? Да ни черта ты не знаешь!

– Тогда, сынок, ты согласишься пройти проверку на психоскопе? – невозмутимо встревает женщина.

Психоскоп, дьявольская шкатулка с зеркалом. На психику не среагирует, но уж отпечаток я оставлю. Проходили же в маслорельсе, и никто не подкопался. Точно! Я – Вилли Кибельпотт, и у меня есть Кибельпоттов…

Палец.

– Чего побледнел? – Шрамы ползут по лицу женщины, когда она ухмыляется. – Потерял что?

Его палец – и мой трофей – тоже остался в куртке, а эти цеховики, может, и легаши, но не идиоты. Наверняка уже сравнили пальчик с картинкой в документах, повесили на него бирку – и пихнули в коробку с другими обрубками. Уверен, у чертовых легашей для всего есть подписанная коробка.

– Волки позорные. – Во рту стало суше некуда. – Всё разнюхали, а в законников никак не наиграетесь. К чему это? Чего тебе еще сказать?!

– Правду! – рявкает женщина. Старик охает от неожиданности.

Меня начинает подташнивать. В груди распускается скользкий цветок, драматично красивый, но воняющий трупными мухами. Так расцветает отчаяние, и его тлетворный запах выдает тебя с головой. Можешь врать сколь возможно убедительно, заламывать руки, но всё это бессмысленно, когда ты даже потеешь отчаянием.

– Бруг.

– Не слышу?

– Бруг! – Я захлебываюсь своим именем, как бешеная псина пеной.

– Откуда?

– С Запада, – выдавливаю я.

– Точнее!

– Скажу – не поверишь. – Кровь проклятого народа играет во мне. Чувство отчаяния сходит волной по песку, и я улыбаюсь инстинктивно, как если бы предки потянули мой рот за ниточки. Наверное, Бруг со стороны – точь-в-точь республиканский фанатик. Такие улыбаются и в петле, и волоча кишки по полю брани. Нет, я не люблю свою родину – там больно, там не хочется больше жить. Но мысли о ней вызывают во мне необъяснимую гордость.

– Говори. – Женщина хмурится, но стоит на своем.

– Глушота.

По щекам женщины проходит рябь, и шрамы опускаются вместе с ухмылкой. Старик, поперхнувшись, косит пуще прежнего.

– Блефуешь. – Мастер часто моргает в неверии.

Я же хохочу, как обезумевший. Да, черт тебя побери, Глушота! Причитай, женщина. Молись своим богам, старик. Перед вами вымирающий народ, ночной кошмар всех южных детей!

– Предупреждал же. – Я весь горю от возбуждения. Таборяне горят всю жизнь, от чужого страха, от собственной похоти и ярости сечи. Всё это заставляет нашу кровь кипеть, наверное, поэтому нас и прокляли, давным-давно заперев в Глушоте. Убили нашего Пра-бога, но не нашу самость.

– Врешь, гнида респова. – Оторопь мастера прошла, и она вдруг хватает меня за ошейник. Железо врезается в шею, срывая с губ улыбку. – Таборянам нет дороги из Глушоты, бред утверждать обратное. Врасплох застать хотел, ага?

– Видишь ли, я уникальный, – хриплю в железной хватке. – Но никто тебе того не подтвердит. Кто мог, уже в могиле