Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Вот оно, бес мне в гульфик! – хрипло смеется он, забирая выигрыш. – Я своих всегда учу, что побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто не обосрался со страха.

– Да-да, друг мой… – плохо скрывая разочарование, говорит змееголовый. – Мешайте уже.

Я глотаю водку. Повышаю опять. Аннешволь с Хламмелем на мою уловку не поддаются.

– Больше вы меня не обманете, йерр Зобриуш, – удивляет всех центварка, прибавив к моей ставке три злотых. – Ну, кто больше?

Змей и медвежор отступают, и я понимаю, что настал мой звездный час. О том же говорит и моя исхудавшая мошна.

– Кум Зобриуш не оставит деву в беде, – отвечаю заплетающимся языком. Рука моя роняет одну из монет, чуть не донеся до общака. – Не беда, пса крев. Есть ещ-ще!

И вынимаю из мошны новый злотый, не подняв с пола старого.

– Вскрывайтесь, – командует Хламмель.

– Я победила! – подскакивает на стуле центварка. – Йерр Зобриуш, что бы я делала без вашего благородного сумасбродства?

– Не знаю, кума. – Я икаю не по-настоящему. – Скучала бы?

– Слава Императору, что вы присоединились к нам, – хихикает она.

Когда Аннешволь собирается помочь девушке собрать выигрыш, а та отталкивает его руку, я поднимаюсь из-за стола. Пошатываюсь и чуть не падаю. Конечно, я нетрезв, но не настолько, чтобы валиться с ног. Таборянина не испугать шестью рюмками водки.

– Йерр Зобриуш, ну что же вы, – печально охает центварка. – Я только начала входить во вкус!

– Не хрен пить водку, если не умеешь, – насмешливо говорит Хламмель, подливая себе виски.

– Да я в порядке… – Покачиваюсь. – Хоть-те станцую?..

– Кажется, господину Зобриушу на время стоит воздержаться от игры, – торжествуя, воркует Аннешволь. – Кулак, будь добр, сопроводи нашего гостя проветриться.

– На улицу, вашродие? – Сильная рука вышибалы обхватывает меня вокруг талии.

– Нет, жемчужный мой. Во внутренний двор, – прыскает Аннешволь. – Господин еще не проиграл нам всё свое состояние, как обещал.

– Слушаюсь, вашродие.

Я бросаю руки вдоль тела, пока Кулак тащит меня к дальней двери. Мужик шепчет ругательства, пыхтит, но упрямо не ослабляет хватки.

– Как же жаль, йерры, – доносится до меня женский голос. – Такой оригинал!

– Играем! – в сотый раз сипит Хламмель.

* * *

Внутренний двор – крошечный сквер меж стенами «Оплота миролюбия». Всё, что умещается в нем, – кущи чернолистных кленов, пара скамей и маленький фонтанчик. Ни фонарей, ни шума посетителей – только журчание воды, мерно текущей из клюва мраморной цапли.

– Умой харю, вашродие. – Кулак со смешком толкает меня к ней.

Я в позе молящегося валюсь перед самой чашей фонтана. Из воды укоризненно смотрит рогатая маска.

Подставляю ладонь под ледяную струю – и тут же отдергиваю. Чувствую, как Кулак шарит у меня в куртке, но не подаю вида.

– Так, вашродие, – он извлекает звенящую мошну, – щас глянем, сколько тут у тебя осталось…

Развязываясь, шуршит ремешок. Алчная пятерня зарывается в монеты. Я привстаю на одно колено, напрягшись всем телом.

– Не рыпайся. От пары злотых не обеднеешь, – говорит Кулак, но тотчас же шипит от досады. – Сука респова! Да тут же одни медяки!..

Обними, Шенна.

Я разворачиваюсь рывком. Цепь сигает с пояса, серебряной стрелой распрямившись в воздухе. Лязг звеньев – бряканье мошны о землю. Кулак связан по рукам, растопыривает пальцы, ширит глаза в удивлении. Он собирается что-то сказать, но я переубеждаю его ударом кулака.

Думалось, он рухнет сразу, но Кулак – крепкий мужик: только отшатывается, получив по лицу и крепко сжав зубы. Тогда, придержав его за плечи, пробиваю коленом под грудь – и вышибала сдается.

Под Кулаком хрустят опавшие веточки клена, пока он хватает ртом воздух, не в силах вдохнуть. Я присаживаюсь перед ним на корточки. Шенна стальной петлей обнимает его толстую шею.

– А вот теперь поговорим, дружище. – Приподнимаю маску, чтобы он увидел мою злобную ухмылку.

Обвожу взглядом сквер. Ни одного окна, что выходило бы на эту сторону, – похоже, кто-то сильно заботится о приватности сего уголка. Какое прекрасное уединенное место!

– Что за колдунство… – ворочаясь на кленовой подстилке, хрипит Кулак. – Отпусти живо, или меня хватятся, респ сукин! Тут же тебя закопаем…

Щелкаю пальцами, и Шенна запирает слова внутри его горла. Мужик надувает щеки, давит слезы из глаз, багровеет лицом… но Цепь скоро ослабляет хватку.

– Ты меня не понял, дружище, – вздыхаю я, когда он жадно всасывает воздух вместе с крошевом сухой листвы. – Если не ответишь, я тебя прикончу. И найду языка порасторопнее, даже если придется передушить всю эту дыру к чертям. И давай-ка не шуми, ладно? Мы же не хотим, чтобы кто-то любопытный случайно прервал твою жизнь.

– Так задавай свои сраные вопросы, – кряхтит он тише. – На что отвечать, на хрен?

– Уже лучше, – похлопываю его по щеке. – Где живет Коринн?

– Хозяйка, что ли? Тебе-то зачем? – Он сплевывает на себя. – В трахари метишь?..

Шенна повторяет воспитательный процесс, на этот раз чуть дольше.

– Нет же… Не могу… – задыхается Кулак. – Если выдам, то порешают без разборки…

– Все вы говорите одно и то же, пса крев, – качаю головой. – Ладно, дам тебе последний шанс. Но только потому, что ты нравишься старине Зобриушу.

Я прикусываю губу и приближаю свое лицо к его. Так, чтобы Кулак мог видеть, как непроглядная чернота заволакивает мои глаза. Вытесняет из взгляда всё человеческое.

– Где Коринн, тупой ты кусок мяса? – повторяю изменившимся, рокочущим голосом.

– Сука-сука-сука! – почти хнычет вышибала. – Второй этаж… На углу, где крыша отсверкивает… – Он указывает заплеванным подбородком. – Там живет! Больше ничего не знаю, не жри!

– Отсюда смогу туда попасть? – Я кладу палец ему на кадык и легонько надавливаю. – Соображай!

– Не знаю! – сдавленно вякает он. – Там лесенка есть, но по ней никто не ходит… Только служки из девок, ну и вашродие… то бишь егородие. Личная хозяйкина лесенка, значит. – Кулак облизывает губы. – Теперь точняк всё выложил! Не губи, кум Зобриуш!

– Да не кум я тебе, – усмехаюсь я, поискав рукой в куртке. – И ни черта не Зобриуш.

– Не надо, вашродие…

– Надо, Кулак.

Схватив его за горло, вынимаю коробочку Строжкиной жмых-жижи. Жирная темная масса лениво отлипает от стенок, и я пальцами размазываю ее по лицу Кулака. Он мычит, отплевывается черным, но я настойчиво заталкиваю жижу в рот и ноздри. Несколько мгновений – и глаза его блаженно закатываются, дыхание становится ровным, хоть и отдает вязким бульканьем. Проволочив одуревшего вышибалу по земле, взваливаю на скамью, а затем