Сердце трона - Лилит Бегларян

Разговор плавно переходит к обсуждению перспектив дальних экспедиций и с сопряженной с этим проблемой — натолкнуться на другую цивилизацию.

— Чего мы только не находили, — говорит Айрон. — Предметы быта, тексты, кости. Много, очень много костей и ни намека на жизнь.

— Даже хорошо, что мы никого еще не встретили, — добавляет его отец. — Всяко проще жить под властью одного короля. А воевать за ресурсы мы не готовы. Да ведь, Венемерт?

— Ну, у нас минимум пятьсот обученных воинов, — отвечаю. Если учесть всех стражников Ордена и адасского корпуса, именно столько и выйдет. — Так что вопрос не в том, хватит ли у нас сил, а в том, стоит ли эта игра крови.

— Я против войны, — возражает Ларрэт. — Я хочу верить, что любой вопрос можно решить договорами.

— К слову о врагах, — говорит Айрон тихо, чтобы другие не слышали, хотя мы и так говорим между собой. — Это правда, что Эмаймон притащил сюда целое дерево?

— Да.

— Вот дерзость! И что с ним делать?

— С растением или с Эмаймоном? — спрашиваю.

— Для начала с деревом. — Айрон смеется.

— Придется посадить его где-то во Дворце, куда деваться.

— Кстати, у меня тоже есть кое-что. — Он протягивает госпоже длинный кожаный мешок. — Я хотел вручить еще утром…

Пока слуги подносят напитки и разливают их по бокалам, Ларрэт вынимает подарок из чехла — это флейта, украшенная изумрудами.

— Но я больше не играю, — говорит она чуть разочарованно.

— Знаю. Но почему?

— Разонравилось. Но флейта так, ничего. Спасибо, Айрон.

— Буду счастлив, если Вы когда-нибудь сыграете для меня.

***

Вечер бы кончился благополучно, если б Ларрэт не предложила Эмаймону переночевать в замке. Иначе бы ему пришлось пересекать пустыню ночью. На мой взгляд, это его личные проблемы, и излишнее гостеприимство ни к чему, но госпожа посчитала это правильным. Ну что делать, придется привлечь больше стражников и самому спать некрепко.

Адасский наместник со своими слугами расположился на третьем этаже. Как начальник королевской охраны, я распределяю людей по постам.

— А для меня найдется местечко? — клянчит Тэта, путаясь у меня под ногами. — Я могу сторожить покои нашего драгоценного гостя.

— Нет.

— Ну пожалуйста.

— Я сказал, нет.

— Тебе же несложно.

— Не заставляй меня применять силу.

— Ты не можешь вышвырнуть меня из замка без ее ведома, м?

— Ошибаешься.

Когда я заканчиваю и спускаюсь в коридор Алтаря, эта чертовка идет за мной следом.

— Чего тебе еще надо? — спрашиваю.

— Почему ты так со мной? Что я сделала?

— Ты еще не поняла? — Я хватаю ее за запястье. — Весь мир в курсе твоих похождений.

— Чего? Каких еще похождений?

Я прижимаю Тэту к стенке и приставляю кинжал к ее горлу. Свободной рукой я держу ее за сгибы локтей, чтобы она не могла сопротивляться.

— Признавайся, что у тебя с Эмаймоном.

— Я всего лишь сделала то, что поручили тебе.

— Ты сегодня весь день строила ему глазки, пока госпожа не видела.

— Ах ты! Следишь за мной?

— А еще ты отказалась от должности в Совете, чтобы устроиться на посольскую службу. Наверное, чтобы почаще гостить на Адасе. Да? Так вот, я предупреждаю. — Я прижимаю ее еще сильнее. — В один прекрасный день тебя не пропустят через границу — и надейся, что тогда ты окажешься с нашей стороны.

— Ой, а я на любой стороне не пропаду.

— Адасцы не связываются с иноземками. Или по крайней мере не относятся к ним серьезно… Хочешь объясню, что он с тобой сделает? — Моя рука с кинжалом скользит по ее талии.

— Прямо здесь? — Тэта игриво улыбается.

— Чем это тут вы занимаетесь…

Мы оборачиваемся на голос госпожи. Я убираю оружие и делаю шаг в сторону. Ларрэт подходит к ней.

— Убирайся, — говорит она. — Чтобы ноги твоей здесь не было.

— Ну, ладно, как скажете. — Тэта уходит, даже не пытаясь оправдаться.

Ларрэт возвращается в комнату, не взглянув на меня. Мне остается только пойти следом на правую половину и лечь на свою кровать.

Я закрываю глаза, пытаюсь вздремнуть, как вдруг слышу мелодию флейты — тихую, ненавязчивую и печальную. Песня кажется знакомой, и мне не приходится долго вспоминать, где я ее слышал.

Это случилось шесть лет назад.

Я должен был предстать перед королем Эдрианом, чтобы тот одобрил мою службу в замке. Дэмьен перед тем, как отправить меня к своему отцу, предупредил, что он меня не помнит и не узнает во мне того самого прислужника.

Я шел к трону, обуреваемый сильным чувством ненависти. Я стоял перед королем, стиснув зубы и сжав кулаки. Я старался подолгу не поднимать головы, чтобы не выдать себя.

Эдриан допрашивал меня весьма равнодушно и сильно переменился в лице, когда к нему подбежала маленькая девочка, его дочь. Она держала в руках флейту и, не заметив меня, попросила у отца разрешения сыграть ему новую мелодию.

Мне казалось, король вот-вот разозлится и скажет, что занят, но этого не произошло. Он улыбнулся ей, и музыка наполнила тронный зал. Они, отец и дочь, смотрели друг на друга не отрываясь. Я помню эту песню и помню свое смятение. На моих глазах бездушный король стал любящим отцом, и я не мог понять, как это возможно. Я был в том возрасте, когда легко проводишь грань между добром и злом.

Когда мелодия закончилась, Ларрэт взглянула на меня. Ее лицо было таким невинным, оно тронуло меня до глубины души… В конце отец спросил ее, что она думает обо мне, и послушал ее, взяв меня в замок.

В тот день я впервые услышал голос совести и задумался: могу ли я отнять у Ларрэт то счастье, которого мне не удалось испытать? Потом я оправдывал себя, что Дэмьен и без моей помощи осуществил бы задуманное. Какая доля ответственности лежит на мне — на человеке, который всего лишь знал о его планах и молчал?

***

Я спал одним глазом. Но, как бы ночь ни казалась бесконечной, рано или поздно наступает рассвет. Сквозь окна на первом этаже и лестницу, ведущую к Алтарю, ненавязчиво проникает солнце. Я встаю, отряхиваюсь, надеваю плащ. Поднимаюсь, спрашиваю у охраны, не проснулся ли гость. Не успевает стражник ответить, как Эмаймон окликает меня со стороны винтовой лестницы:

— Доброе утро. — Я киваю. — Мне пора в дорогу, я хотел бы попрощаться с госпожой. Поблагодарить за прием, так сказать.

— Вряд ли она встанет в ближайшее время. Ждать нет смысла.

— Ты, я вижу, мне не особо рад, — он смеется. —