Винделор. Книга вторая - Роберт Д. Митрин

Дыхание вырывалось паром, пока они отходили. Но рынок не дал передышки. Впереди затрещало — толпа валила телеги, кто-то орал про уголь, из переулка вылетела женщина, прижимая окровавленный платок.

— Ограбили! — кричала она, голос ломался. — Всё забрали, мужа зарубили!

Её слова утонули в шуме: двое в саже молотили друг друга посреди улицы. Один выхватил кошель, второй повалил его, выдирая добычу, снег окрасился кровью и грязью. Винделор потянул Илая за плечо:

— Прочь. Это не рынок, а бойня.

Они свернули в проулок, но и там не было покоя. Тощий парнишка выскользнул из тени, попытался срезать лямку рюкзака Илая. Винделор поймал его за запястье, встряхнул, отпустил:

— Ищи добычу полегче.

Парень исчез в дыму, а они двинулись дальше. Война разбудила худшее: разбой и отчаяние текли по улицам, как чёрная жижа, заполняя каждый угол. Рынок, сердце «Тридцать первого», бился в агонии, и каждый дрался за свой кусок.

Неподалёку раздался визг — девушка лет шестнадцати, в оборванном платье, прижимала сумку. Трое мужчин окружили её: один с дубинкой, второй скалился, третий надвигался медленно, как зверь.

— Просто отдай, останешься целой, — бросил один, шагнув ближе.

Девушка замерла, пальцы вцепились в лямки, в глазах тлел страх. Винделор остановился, вытащил монету, бросил к ногам разбойников:

— Берите и катитесь. Девчонку не трогать.

Один усмехнулся, подобрал монету, провернул в пальцах, кивнул:

— Ну, если так… — Он махнул рукой, и троица растаяла в толпе.

Девушка, дрожа, взглянула на Винделора, развернулась и исчезла в переулке. Илай покачал головой:

— Ты ей не помог. Она не выживет.

— Дал ей шанс, — отрезал Винделор, голос хриплый, как ветер. — Что она с ним сделает, не моё дело.

Они ускорили шаг, пробираясь к окраине. Проулки сменились широкими улицами, но у ворот ждало столпотворение. Люди теснились, как река, забитая льдом: семьи с детьми, торговцы с товаром, старики, цеплявшиеся за палки. Снег стал чёрной жижей, смешанной с мусором и кровью. Крики, плач и ругань сливались в гул, резавший уши.

— Пропустите! У меня дети! — надрывалась женщина, прижимая малышей, чьи лица посинели от холода.

— Куда пропустите, дура? Все бегут! — огрызнулся мужик с телегой, застрявшей в толпе.

Стражники, измотанные и злые, орали приказы, но их не слушали. Кто-то лез через головы, в стороне завязалась драка — двое тащили друг друга за воротники, вырывая узлы с пожитками. Ветер нёс дым и пепел, взрыв вдали заставил толпу вздрогнуть и закричать громче.

Винделор с Илаем проталкивались вперёд, плечом раздвигая поток. В сутолоке они едва не пропустили инженера — того, что предупреждал Маркуса о башне. Он стоял в стороне, прижимая жену и дочь. Лицо, обычно спокойное, стало серым от страха. Он шептал семье, и Винделор расслышал:

— … башня не выдержит… трещины до основания… рухнет скоро…

Жена всхлипнула, девочка вцепилась в его руку, глядя на дым над городом. Винделор переглянулся с Илаем. Башня, гудевшая утром, была надгробием, готовым обрушиться.

— Если он прав, надо убираться, — буркнул Илай, стиснув зубы.

— Если ворота не откроют, убираться некуда, — отрезал Винделор, взгляд скользнул по толпе.

Люди напирали. Кто-то крикнул, что Аласады у окраин, другие — что Вайсы подожгли мост через реку. Паника росла, как пламя. Инженер заметил Винделора, в глазах мелькнуло узнавание, но он отвернулся, шепча — молитву или план.

Стражник заорал:

— Назад! Никого не выпустим без приказа!

Толпа взревела, несколько человек бросились на стражу, размахивая кулаками и палками. Хаос стал полным, а над городом раздался треск — глубокий, зловещий, будто земля раскалывалась. Башня, война, разбой сжимали «Тридцать первый» в тисках, и время истекало.

Винделор вытащил смятый пропуск с печатью Аласадов — потёртый, с красным гербом. Протолкавшись к стражнику, ткнул листком в лицо:

— Аласады. Открывай, быстро.

Стражник глянул на печать, губы скривились, но он не спорил — война оставила страх перед Аласад. Буркнув, махнул рукой, ворота скрипнули, открывая узкий проход. Толпа загудела, люди напирали, но стража оттеснила их копьями.

— Шевелись, Илай, — бросил Винделор, шагнув вперёд.

Илай последовал, не оглядываясь. Они выскользнули из города, морозный воздух ударил в лёгкие, снег хрустел под сапогами, чистый и нетронутый. Винделор глянул через плечо: толпа билась, как зверь в клетке, матери поднимали детей, старики падали в грязь, стражники орали. Глухой удар — башня Аласадов оседала, облако пыли поднялось над крышами. Он ждал, что Илай вздохнёт о тех, кто остался, но тот шёл вперёд, лицо каменное, дыхание ровное.

— Даже не посмотришь назад? — спросил Винделор, прищурившись.

Илай пожал плечами, поправляя рюкзак:

— Зачем? Они сами выбрали такую жизнь. Мы выбрали уйти.

Губы Винделора дрогнули в усмешке, но он промолчал. Он ждал от Илая тоски, но в его глазах была пустота — холодная, как ветер, гнавший снежные вихри по равнине. Ему было плевать. И, может, в этом была правда: война не щадит тех, кто оглядывается.

Они двинулись дальше, шум боя затихал, заглушаемый воем ветра. Впереди расстилалась белая пустошь, а за спиной «Тридцать первый» пожирал себя, оставляя пепел и кости.

Внезапно раздался оглушительный грохот. Они замерли, обернулись. Башня Аласадов рухнула, цепляя соседние строения. Каменные глыбы падали с треском, ломая стены и крыши, как карточный домик. Облако пыли и снега поднялось, густое и серое, заволакивая город. Сквозь шум доносились крики — слабые, последние.

Илай смотрел молча, лицо непроницаемое. Винделор прищурился, вглядываясь в дымный горизонт. Сквозь пелену он видел, как толпы — вырвавшиеся из ворот и выжившие в бойне — устремились к руинам, где отец Нэн строил новый город. Среди бегущих Илай заметил женщину с корзиной, укутанную в мех — её голос всплыл в памяти: «Где сырьё брать?» Теперь она бежала, не споря, не крича.

— Беженцы бегут в руины, — сказал Винделор, голос хриплый от ветра. — Там, где город Нэн станет новым «Тридцать первым».

Илай слегка повернул голову, но промолчал. Винделор продолжил, словно размышляя вслух:

— Руины разграбят, всё перенесут в новый город. Примут изгнанных, построят башни. А потом всё повторится — войны, пожары, бегство. Неизвестно, сколько веков это тянется.

Он сплюнул в снег, глядя, как пыль оседает. Перед глазами вставала картина: люди копаются в обломках, выдирают куски хлеба или доски,