Простые смертные - Дэвид Митчелл

* * *

Именно поэтому мы и ведем Войну, напомнила я себе через четыре дня после этих событий, уже находясь в безопасности, в доме 119А. Ночь подходила к концу; за окном посерело – казалось, я нахожусь под толстым слоем льда. Всех нас беспокоила судьба Оскара Гомеса, его жены и его троих детей. Ведь никто попросту не поверит в то, что совершается настоящее убийство душ, а совершает его синдикат похитителей душ, то есть Анахореты, или, может быть, кто-то из хищников-«фрилансеров», охотящихся в одиночку. Но если бы мы стали тратить свои метажизни лишь на преумножение богатства империй, становясь все более бесчувственными, ибо и нас отравил бы наркотик богатства, благополучия и власти, и при этом знали бы все то, что знаем сейчас, но ровным счетом ничего не предпринимали, то и мы, безусловно, были бы виновны в психозотерическом убийстве невинных.

Звякнул сигнал. Это от Ошимы. По звуку я догадалась, что это Ошима. Я поспешно схватила планшет, но от волнения его уронила, подняла и наконец прочла:

Дело сделано. Никаких неприятных инцидентов. Аркадий уже возвращается. Последую за нашей Хрупкой Надеждой.

Я глубоко вздохнула, с облегчением набрав полные легкие воздуха. Итак, начало Второй Миссии приблизилось еще на один шаг. За окном совсем посветлело; дневной свет просачивался внутрь сквозь щели в оконных рамах. В доме 119А водопровод и канализация были такими старыми, что каждый раз, когда кто-то принимал душ или спускал в туалете воду, содрогался весь дом. Уже слышались чьи-то шаги, уже хлопали дверцы шкафов. И было совершенно ясно, что Садакат, чья комната была через две или три двери от моей, давно уже встал.

* * *

– Шалфей, розмарин, тимьян… – Садакат, наш заботливый служитель и будущий возможный предатель, полол грядки, заодно объясняя мне, что у него растет. – А тут я еще посеял петрушку, но недавний, слишком запоздалый, заморозок ее погубил. Некоторые травы всегда бывают менее выносливыми. Ничего, я попробую еще раз ее посеять. В петрушке много железа. А вот здесь у меня репчатый лук и лук-порей, эти всегда хорошо растут. А также у меня большие надежды на ревень. Вы помните, доктор, какой ревень мы выращивали в госпитале Докинза?

– Помню. С ним получались очень вкусные пирожки, – сказала я.

Мы разговаривали очень тихо. Несмотря на мелкий сеющийся дождь и весьма хлопотливую ночь, Аркадий, наш молодой собрат Хоролог, укрывшись в кустах миртов и ведьминой лещины на противоположном конце садика, делал гимнастику тайцзы.

– А здесь у меня будет грядка земляники, – показывал Садакат, – и эти три вишневых деревца тоже непременно будут плодоносить, потому что я как следует их удобрю и обсеменю с помощью кисти, ведь пчел здесь, в Ист-Сайде, как-то маловато. Вы только посмотрите! Красный кардинал на клен прилетел! Я купил себе специальную книжку про птиц, так что я теперь их всех знаю. А вон те птицы на крыше монастыря называются траурные, или плачущие, голуби. А еще у нас скворцы вьют гнезда вон там, под застрехой. Правда, приходится все время за ними подметать, но их помет очень хорош как удобрение, так что я не жалуюсь. А здесь у нас пахучие травы – вероника, восковница. А вот эти шипастые прутики станут душистыми розами. Я приготовил шпалеру для жимолости и жасмина…

Я заметила, что певучий, чуть скачущий то верх, то вниз англо-пакистанский говор Садаката начинает постепенно выравниваться.

– Ей-богу, вы тут сотворили настоящее волшебство!

Садакат даже замурлыкал от удовольствия.

– Растения всегда хотят расти. Нужно только позволить им это.

– Нам бы следовало подумать о садике на крыше еще несколько десятилетий назад.

– Вы слишком заняты, спасая чужие души, доктор, чтобы думать о таких вещах. А вот крышу надо бы усилить или заново перекрыть, хотя это, конечно, сложновато…

Осторожней, мысленно предупредил меня Аркадий, иначе он тебя совсем заговорит – станет рассказывать о несущих стенах и балках до тех пор, пока тебе просто жить не захочется.

– …но я договорился с одним польским инженером, который предложил сменить несущие балки…

– Ваш садик, Садакат, – просто оазис покоя, – прервала я его. – Отныне мы все будем его лелеять, и он будет радовать нас долгие годы.

– Даже столетия, – сказал Садакат, стряхивая капельки тумана со своих буйных, но уже седеющих волос. – Вы ведь Хорологи.

– Будем надеяться, что так и будет.

Сквозь узорную кованую решетку в стене монастыря мы смотрели на улицу, проходившую четырьмя этажами ниже. По ней медленно ползли автомобили, тщетно сигналя. Их обгоняли зонты, под которыми прятались невидимые сверху пешеходы; зонты шарахались в разные стороны, уступая дорогу любителям бега трусцой, движущимся, как всегда, наперерез движению. Примерно на одном уровне с нами на той стороне улицы старуха в каком-то странном ошейнике поливала бархатцы, растущие в ящике за окном. Нью-йоркские небоскребы выше тридцатого этажа скрывались в густой облачности. Если бы Кинг-Конг сегодня взобрался на башню «Empire State», здесь, внизу, в это никто бы попросту не поверил.

– Гимнастика мистера Аркадия, – прошептал Садакат, – напоминает мне о ваших волшебных деяниях. О том, как вы умеете рисовать рукой в воздухе, например…

Мы уже давно наблюдали за Аркадием. В новом обличье молодого венгра с волосами, стянутыми на затылке в «хвост», он пока чувствовал себя несколько неловко, но вьетнамский мастер боевых искусств, в теле которого он до этого обитал, все-таки в значительной степени сказывался в его повадках.

Я повернулась к Садакату, некогда – моему пациенту, и спросила:

– Ну что, вы по-прежнему довольны своей жизнью здесь?

Садакат почему-то встревожился.

– Да! Доволен, конечно, но если я сделал что-то не так…

– Нет, что вы. Я совсем не об этом хотела спросить. Меня иногда беспокоит, что мы лишаем вас друзей, жены, любовницы, семьи – всего того, что обычно так украшает нормальную жизнь.

Садакат снял очки, протер их полой джинсовой рубахи и сказал:

– Хорологи – вот моя семья. А женщины… Мне сорок пять, и я предпочитаю ложиться в постель с планшетом и смотреть «The Daily Show» или с детективом Ли Чайлда, поставив рядом чашку душистого чая из ромашки. Нормальная жизнь? – Он фыркнул. – У меня есть ваше Дело, библиотека, в которой можно рыться и которую я еще не до конца исследовал, сад, за которым надо ухаживать, и мои стихи, которые постепенно становятся не такими ужасными, как вначале. Клянусь, доктор: каждый день, бреясь, я смотрю на себя в зеркало и говорю: «Садакат Дастани, ты самый везучий из шизофреников англо-пакистанского происхождения на Манхэттене, хотя ты не так уж и молод и даже начинаешь лысеть».

– Но если вам когда-нибудь покажется, – я очень старалась говорить самым обычным тоном, – что вашу жизнь стоило бы переменить…

– Нет, доктор Маринус. Мой вагон прицеплен к поезду Хорологии.