Новый Мир - Александр Столбиков

Хотелось есть, приближался обеденный перерыв. Мимо шмыгали мелкие курьеры и служащие, неспешно проходили малые руководители, солидно шествовали начальники отделов и комиссионных подразделений. Рунге сидел, выпрямившись, как струна, деловито вглядываясь в единственный документ, которым его сегодня почтили (и который он тщательно оценил еще утром, написав комментарий в три раза длиннее, чем сам запрос). Сквозняк доносил из столовой соблазнительные ароматы, особенно соблазнительные для человека, уже неделю питавшегося хлебом и водой. Ноздри Рунге расширились, ловя и оценивая новую нотку в общем потоке обонятельных ощущений. Штрудель… Такой же, как тот, что он так и не успел отведать перед последним полетом.

Денег нет, и не предвидится. Одалживаться было уже не у кого. Единственным способом насыщения было напроситься в какую-нибудь компанию, благо в «Комиссии» хватало таких же, как он, отставников. После недолгой, но ожесточенной борьбы с гордостью Ганс решился и прикинул боевой курс, который бы вывел его на жертву, способную накормить голодного и страждущего. Мимо как раз проходила подходящая стайка сослуживцев, оживленно перебрасывающихся шутками, среди них было даже две очень миленькие девушки. Рунге привычным уже движением прихватил бессменную спутницу — трость черного дерева с серебряной накладкой, подарок эскадрильи и лично Остермана — и приготовился влиться в ряды.

— …а вот и наш герой…

Рунге застыл едва приподнявшись. Молодежь перешептывалась, стараясь незаметно коситься на него, Ганса Ульриха.

— …потопил авианосец, знаете ли. Хотя потом оказалось, что совсем даже и не авианосец… настоящий «герой»…

Рунге тяжко рухнул обратно, низко опустил голову и прикрыл глаза ладонью, сложенной «козырьком». Кровь бросилась в лицо, больше всего хотелось взять трость и душевнейшим образом стукнуть ею шутника.

Обед, разумеется, отменялся.

Еще больше выпрямившись, в позе и с достоинством гордого орла он восседал на стуле как на троне и штудировал немецко-русский словарь военных терминов и сокращений. Час, и другой, и третий.

На словарь упала тень. Рунге поднял взгляд. Прямо у стола стоял некто в штатском и очень внимательно разглядывал Ганса. Среднего роста, средней незапоминающейся внешности, с обычной полувоенной стрижкой, в костюме непонятной мышиной расцветки. Только очень цепкий, очень внимательный взгляд.

Он смотрел на Рунге, Рунге недоумевающее смотрел на него. Потом незнакомец отвел взгляд, словно прожектор выключил, и чуть отшагнул, видимо, расслабившись.

Рунге отметил, как тихо и пустынно стало в здании «Комиссии», лишь прошмыгивали по лестнице и гулким коридорам курьеры, неся на лицах печать деловитой спешки. Вся «Комиссия» словно замерла в ожидании.

Телохранитель, вдруг догадался Рунге. И, похоже, вооруженный. Явно не дамский пистолетик, судя по выпуклости на пиджаке. Накануне он слышал обрывок разговора о какой-то делегации из СССР, но совершенно забыл. Похоже, это она и есть. Но что это за делегация, если ее сопровождает персональная охрана с оружием? Один замер у его стола, как прикованный, а вот и второй, в дальнем конце коридора.

Ждать пришлось недолго, лестница отозвалась гулким шумом шагов, донесся приглушенный гул разговора. И шаги, и голоса были в высшей степени начальственными. Вся компания вышла прямо на угол Рунге. Ноги сами подняли Ганса в стойку, руки вытянулись по швам. Давно, очень давно, да, пожалуй, что никогда ему не приходилось видеть такого набора погон.

Прежде всего, конечно же, Великий и Ужасный Рихтгофен, лысый, как полено, морщинистый, как столетняя черепаха, не такой уж старый по годам, но кажущийся древним, как бивень мамонта. Легендарный летчик Великой Мировой и сподвижник самого Шетцинга. Фактический создатель «Заводской комиссии», объединившей мозги и руки авиастроителей СССР и ГДР, автор едва ли не половины «Большой программы совместного развития», бессменный председатель «Совместного общества воздухоплавательных исследований» и прочая и прочая…

При нем еще пара чинов поменьше, также внушающих уважение, два флотских, в том числе Цурмейстер, и пять русских офицеров. Рунге пока не очень хорошо разбирался в советской системе званий, но, по его наблюдению, звания русских гостей начинались от генерал-майора.

Вся компания бодро двигалась в сторону столовой, что-то оживленно обсуждая на ходу. И вдруг остановилась прямо напротив Рунге.

— Кстати, вот и он, я упоминал ранее, — скрипуче заметил Рихтгофен. — Наш теоретик бомбометания.

— Ганс Ульрих Рунге, — ехидно вставил Цурмейстер. — Человек, не потопивший авианосец.

Уже вторично за этот день Рунге унижали намеком на «Арк Ройял», это было непереносимо.

— Слухи были сильно преувеличены, — с мрачным достоинством произнес он.

— Одну минуту… — сказал один из советских, со старомодной прической конца тридцатых «прямой пробор» и усами щеточкой. Он подошел ближе, внимательно и чуть близоруко всматриваясь в Рунге сквозь круглые очки в массивной оправе.

— Рунге, Рунге… Простите, не тот ли Ганс Рунге, что не потопил «Арк», но отправил на дно морское «Дорси»?

Его немецкий был хорош, но механически правилен, как у человека, хорошо изучившего правила по учебникам, но имевшего мало разговорной практики.

— О, «Дорсетшир»… — Против воли и несмотря на пронизывающий взгляд Рихтгофена, Рунге не удержался от невольной улыбки.

— Ваша работа, камрад? — уточнил еще раз русский.

— Посильно способствовал, — скромно ответил Рунге. — А вот авианосец — не сложилось. Впрочем, не по моей вине.

— Конечно, не потопили, — вполголоса отметил кто-то из отечественных флотских. — Еще бы, болванками в него кидали. Надводные цели поражаются торпедами, это аксиома.

— Это неправильная аксиома. — Голод, уязвленное самолюбие и природное упрямство закипели в Рунге, ведя по опасному пути диспута с большими звездами.

Сторонник торпед открыл было рот в очень язвительной гримасе, но его опередил второй русский, уже заметно в годах, с венчиком седоватого пуха на макушке, похожий на школьного учителя.

— Давайте пройдемся, обсудим, скажем, за обедом, — негромко и очень вежливо предложил он на прекрасном немецком. — Камрад, вы не против, если мы на некоторое время похитим внимание и время вашего коллеги? — спросил он теперь у Рихтгофена.

Тот чуть усмехнулся.

— Не против. И более того, одобряю. Камрады, заверяю вас, что с этим человеком вы можете общаться достаточно свободно… В рамках разумной сдержанности, конечно же. Однако, как говорили мне в свое время советские коллеги, «голодный живот непригоден к учению». Для начала, так сказать, заправим баки.

…Вечером Рунге сидел в своей маленькой квартирке, слегка очумело поглядывая то в окно, на закатный краешек солнца, то на раскрытый чемодан, соображая, как втиснуть в него все свои словари и учебники. И обязательно тщательно упакованную «машину вероятностей». После неожиданной встречи события развивались со скоростью хорошего авианалета. Несмотря на голод, обед прошел незаметно. Рунге что-то наспех глотал, оживленно споря с усатым в очках относительно тактики атак с пикирования по маневрирующей цели. Собеседника представили как товарища Кудрявцева, «человека, немного связанного с советскими авианосцами», и Рунге быстро понял, что связь эта происходила явно на командном мостике. Кудрявцев оказался приверженцем топ-мачтового бомбометания, осторожно пробовавшим на зуб идею массированных атак специальных морских пикировщиков. Рунге предполагал, что за неимением спецмашин сойдут и стандартные, но тактика чисто морского «гвоздильщика» имеет свою ярко выраженную специфику. И на море не место моторам жидкостного охлаждения, которые постоянно пытаются всучить производственники! При этих словах русский невероятно оживился. Очень быстро от общей теории они перешли к тоннам и фунтам, затем — к футам и килограммам на метр, добавили сравнительный анализ поражения бортовой проекции и надстроек… Рунге долго доказывал, что увлеченность советских товарищей топ-мачтовиками — не добродетель, а следствие отсутствия теории и достойной школы. Русский кривился, но не слишком противился. Время от времени возникали некоторые заминки, когда речь касалась некоторых специфических нюансов и секретов. Тогда Рунге бросал взгляд на Барона, Кудрявцев — на седого спутника, и, получив по молчаливому кивку одобрения, с новыми силами бросались в волну конструктивного спора.