Стрелок. Путь на Балканы - Иван Оченков

Будищев не слишком прислушивался к тому, что говорил священник. Накануне, ему, наконец, удалось-таки избавиться от порядком надоевшей бородки и побриться. Дело это оказалось не самым простым. Безопасных бритв, одноразовых станков или чего-нибудь подобного, не существовало еще в природе, а похожая на маленький тесак опасная бритва, мало того, что стоила совершенно безумных для солдата-новобранца денег, так ей еще надо было уметь пользоваться. Можно было, конечно, обратится к цирюльнику Федоту Скокову — такому же солдату, находившемуся в подчинении у ротного фельдшера. Но последний брал за такого рода услуги не менее как полкопейки за раз, а взять их было неоткуда. Выручили, как ни странно, вольноперы Штерн и Лиховцев, с которыми у него постепенно установились почти приятельские отношения. Хотя сами они, подражая опытным солдатам, отпустили небольшие бороды, бритвенные принадлежности у них были, равно как и опыт обращения последними. Ловко убрав щетину с его щек и подбородка, Николаша цокнул языком.

— Ну чем не Граф?

— Да иди ты! — отозвался Дмитрий, внимательно разглядывая себя в маленькое зеркальце.

Оставленные самозваным брадобреем небольшие усики придавали ему немного пижонский или, как выразился Штерн, фатовской вид. Но нельзя не сказать, что ему они действительно шли. Так что усы остались, а кличка "Граф" намертво прицепилась к Будищеву среди солдат. Впрочем, чисто выбритое лицо, спрыснутое вежеталем, доставляло почти физическое наслаждение, так что со всем остальным можно было мириться. Все это время, в полку не прекращались всякого рода учения и стрельбы, поэтому солдаты и офицеры порядком утомились. Их благородиям повезло больше, сразу же после окончания присяги, отцы города пригласили их на торжественный обед, посвященный их отправке, так что с нижними чинами остались лишь дежурные. Вольноопределяющиеся, получив увольнительные билеты, так же усвистали в город, а солдаты, набившись в казарму, оказались предоставлены сами себе. Выданной после присяги водки, было достаточно, чтобы привести их в минорное настроение, но мало, чтобы подбить на "подвиги". Поэтому они, разбившись на кучки, вели негромкие беседы, вспоминали дом, а затем затянули песню. Дмитрий петь не умел, рассказывать о своей прошлой жизни ему было нечего, а потому он просто сидел в уголке, лениво прислушиваясь к происходящему. Рядом с ним устроился Федька Шматов, старавшийся в последнее время держаться рядом. Некоторое время он сидел молча, но подобное времяпровождение было совершенно не в характере молодого солдата, а потому, поёрзав, он сказал, вроде как ни к кому не обращаясь:

— Пашкова, давеча, опять под ружье поставили…

— Какого Пашкова? — хмуро спросил Будищев и тут же пожалел, что отозвался.

— Дык Семена Пашкова, который у их благородия поручика Венегера в денщиках служит.

— За какой хрен?

— Сказывают, ванну их благородию сильно нагрел.

— А, ну за это поделом, — буркнул Дмитрий, рассчитывая, что новоявленный приятель отстанет, но не тут то было.

— Граф, а Граф, — снова заговорил тот минуту спустя, — а "ванна" — это чего такое?

— Как бы тебе объяснить, это что-то вроде большой лохани с водой, понял?

— Ага, понял, а зачем?

— Чтобы мыться.

— Как это?

— Тьфу, ну вот ты в бане моешься?

— А как же!

— Вот, ты чего для этого делаешь, набираешь в шайку воды и льешь себе на голову, откуда она на все прочие места стекает, верно?

— Верно, а охвицера как?

— Ну, брат, стыдно такое не знать! Господа-офицеры, первым делом в этой самой ванне ноги да задницу мочат, а уж потом голову моют и все остальное. Поэтому кого из их благородий не возьми, у них везде — жопа! Смекаешь?

— Ишь ты, — выпучил глаза Федька, — нешто так бывает!

Как ни тихо они говорили, сидящие вокруг их расслышали и принялись смеяться. В тяжкой солдатской жизни, вообще мало поводов для радости, поэтому всякий человек, умеющий развеселить своих товарищей, чрезвычайно ценился ими. К числу таких относился и Будищев. Шутки его были непривычными, злыми, а иногда и скабрезными, но именно потому запоминались. К тому же, в отличие от барчуков-вольноперов, он был для них свой брат — солдат. Каким-то внутренним чутьем, они раскусили, что этот странный, непривычно говорящий молодой парень вовсе не барин, хотя и продолжали звать его "Графом".

— Ну чему ты Федьку учишь, — покачал головой, отсмеявшись, дядька Никифоров, — ведь он, чего доброго, еще спрашивать у господина поручика пойдет, правда ли тот задницу вперед головы моет.

— Не, не пойду, — испугался Шматов, вызвав новый приступ веселья.

— Вот и не ходи, — велел ему старослужащий, — а то будет, как с тем котом и его яйцами!

Последние слова Никифорова покрыл такой хохот, что его расслышали сидевшие в небольшой каморке унтера. У них как раз нашлись деньги на штоф "поповки"^[12], каковую они, под нехитрую закусь, с удовольствием и употребляли. Старший из них — Галеев, выглянув, добродушно оглядел солдат и, не найдя в смехе подчиненных никакой крамолы, махнул рукой, дескать, веселитесь. Однако вышедший следом Хитров был настроен не так миролюбиво. В последнее время жизнь ефрейтора не ладилась. Происшествие с новобранцем не осталось незамеченным другими и, хотя никто ему ничего не сказал, командир звена чувствовал растущие между ним и унтерами охлаждение. Сегодняшняя попойка была его последней попыткой вернуть себе утекающий между пальцами авторитет. Именно он купил эту водку, и собрал в каморке "солдатскую аристократию", рассчитывая, что спиртное поможет наладить отношения. Поначалу так оно и было, посмеивающиеся в усы унтер-офицеры с удовольствием выпили, затем оттаяли, похлопали ефрейтора по плечу, дескать, чего там, мы все одно свои люди, так что не журись! И все бы было хорошо, если бы не этот проклятый новобранец, хотя какой новобранец, уже солдат, присягу-то принял!

— Будищев! — проговорил он, кривя губы, будто выплюнул.

— Я, господин ефрейтор, — ровным голосом отозвался предмет его ненависти и встал.

— Я тебя насквозь вижу!

— Так точно, господин ефрейтор!

— Ты думаешь, я ничего не понимаю? Ты ведь считаешь, будто я дерьмо!

— Так точно, господин ефрейтор, — снова отвечал Дмитрий, под всеобщие смешки.

— Да я тебя в бараний рог согну, — взъярился Хитров, сообразивший, что попал в дурацкое положение, — я тебя расшибу, будто щенка об стену!

Шагнув вперед, он принялся закатывать рукава, демонстрируя готовность перейти от слов к делу. Унтера шагнули было за ним следом, но невозмутимый Галеев остановил их движением руки, мол, погодите покуда. Не заметивший, что остался один, Хитров, покачиваясь, подошел к ненавистному солдату и злобно ощерился.

— Что, гнида, дождался своего часа?