Могучая крепость - Дэвид Вебер

Она замолчала, когда Корис печально и мягко покачал головой.

— Для него они не дети, Айрис. Уже нет. В лучшем случае они — «отродье предателей и еретиков». Хуже того, они пешки. Они будут более полезны Матери-Церкви — и ему — в качестве предупреждения будущим «предателям». — Он снова покачал головой. — Нет, я думаю, вопрос только в том, согласится ли он просто казнить детей, а не подвергать их Наказанию Шуляра.

Айрис выглядела так, словно ей было физически плохо, и Корис не винил её за это. Некоторые из этих детей действительно были маленькими детьми, а в некоторых случаях вообще младенцами. И это не имело ни малейшего значения для Жаспера Клинтана. Не больше, чем…

Он быстро отбросил эту мысль. Он знал, что Айрис по-прежнему убеждена, что Кайлеб Армак приказал убить её отца и брата. Во многих отношениях он хотел, чтобы её разум был более открыт для других возможностей — особенно для той, которая всё больше и больше казалась ему несомненной, когда дело касалось Жаспера Клинтана. Но когда он увидел беспокойство, расстройство в этих карих глазах, он почувствовал знакомое колебание.

Она уже была глубоко обеспокоена безопасностью своего младшего брата. Хотел ли он усилить это беспокойство? Наполнить её ещё большим беспокойством и страхом? Если уж на то пошло, её собственная лучшая защита от Клинтана вполне может заключаться в её очевидном, продолжающемся незнании той роли, которую, по убеждению Кориса, Великий Инквизитор сыграл в убийствах Гектора и его сына. До тех пор, пока она оставалась страстно и открыто убеждённой в виновности Кайлеба, она была полезна Клинтану — как ещё один, очень заметный голос, осуждающий Кайлеба, Шарлиен и всю Черис за это преступление. Ещё один источник легитимности для любого в Корисанде, кто испытывал искушение противостоять черисийской аннексии этого княжества. Но если бы она хоть раз открыто усомнилась в виновности Кайлеба, то, по мнению Клинтана, она мгновенно перешла бы из категории «умеренно полезной» в категорию «помех». И если бы это случилось…

— Они встали у него на пути, — сказал граф Корис вместо того, что он думал сказать. — И он не собирается упускать из виду тот факт, что так много людей, которые могут выступить против него, также являются отцами и матерями. Можешь ли ты придумать хоть одну угрозу, которая могла бы быть более эффективной, чем эта?

Он задал этот вопрос тихо, и через мгновение она молча покачала головой в ответ.

— Конечно же, не можешь. — Губы Кориса задвигались, как у человека, который хотел выплюнуть что-то гнилое, и он снова посмотрел в окно на озеро. На чистую, холодную воду озера. — Конечно же, не можешь, — мягко повторил он, — и Жаспер Клинтан тоже. Вот почему он это сделает, Айрис. Никогда не сомневайся в этом ни на мгновение. Он сделает это.

II. Кабинет Робейра Дачарна, Храм, Город Зион, Храмовые Земли

.II.

Кабинет Робейра Дачарна, Храм, Город Зион, Храмовые Земли

— Робейр, ты не можешь продолжать это делать, — категорично заявил Замсин Трайнейр.

— Делать что? — спокойно, почти холодно спросил Робейр Дачарн, отрываясь от бесконечного моря бумаг, которое ежедневно текло по его столу.

— Ты прекрасно знаешь, что.

Трайнейр закрыл за собой дверь личного кабинета Дачарна и, пройдя через комнату, встал перед столом викария.

— Ты думаешь, Жаспер единственный, кто заметил, что ты делаешь… или не делаешь? — требовательно спросил он.

Дачарн откинулся на спинку кресла, положив локти на подлокотники, и ожидающе уставился на Канцлера Церкви Господа Ожидающего. Как и всегда, в его кабинете было идеальное, спокойное освещение и точно подходящая температура. Кресло под ним — как и всегда — было почти невероятно удобным. На стенах, как и всегда, была изображена медленно, почти незаметно меняющаяся мозаика из свежих зелёных деревьев, растущих на фоне далёких голубых гор. И воздух — как и всегда — был наполнен нежными звуками фоновой музыки.

Все это выглядело резким, почти — нет, не почти — непристойным контрастом с ужасами, которые Инквизиция Жаспера Клинтана уже сейчас обрушивала на мужчин, женщин и детей во имя Господа.

— И что именно я не делаю, Замсин? — он спросил. — Скажи мне. Неужели я не участвую в судебном убийстве моих собратьев-викариев? Оказался неспособным аплодировать пыткам женщин, жён, которые, вероятно, даже не знали, что делали их мужья… предполагая, что их мужья вообще что-то делали? Или не способен выразить своё одобрение решению сжечь заживо шестнадцатилетних девочек, потому что их отцы разозлили Жаспера? Это то, что я не способен сделать, Замсин?

Глаза Трайнейра распахнулись от холодного, едкого презрения Дачарна. Он долго смотрел на другого викария, затем его собственный взгляд опустился, и он какое-то время стоял, глядя на рабочий стол Дачарна, пока, наконец, снова не поднял глаза.

— Всё не так просто, Робейр, и ты это знаешь, — сказал он.

— Или наоборот, всё именно так просто, — ответил Дачарн. — Ты можешь возразить, что здесь задействованы другие факторы, другие соображения, но это не делает ни один вопрос, который я только что задал тебе, менее обоснованным или менее уместным. Ты можешь лгать себе об этом, если хочешь, но я не буду. Больше нет.

— Неужели ты не понимаешь, как отреагирует Жаспер, если ты начнёшь говорить подобные вещи кому-нибудь ещё? — Глаза Трайнейра были почти умоляющими. — Если он просто думает, что ты пытаешься инспирировать какое-то сопротивление Инквизиции…

Голос Канцлера затих, и Дачарн пожал плечами.

— К моему собственному стыду, — сказал он категорично, — я ничего подобного не делаю. Я держу рот на замке… и пусть Бог простит меня за это. Потому что, поверь мне, Замсин, если бы я хоть на мгновение подумал, что смогу инспирировать какое-то эффективное сопротивление — что я смогу остановить это… это зверство, я бы это сделал. Я бы сделал это, даже если бы знал, что завтра сам умру за это.

Он встретил пристальный взгляд Трайнейра прямо и без колебаний, и напряжение, повисшее между ними, словно зазвенело в глубокой тишине кабинета.

Под непоколебимым взглядом Дачарна глубоко внутри Замсина Трайнейра что-то дрогнуло. Что-то, что когда-то тоже верило в истинность призвания служить воле Божьей.

Он всегда считал, что, во многих отношениях, Робейр