Хранительница - Лин Петрова

Одна пчела изловчилась и впилась мне в правую щёку. Руки-то заняты, так хоть лицо прикрыть бы. Я взвыла, больно-то как. Другая гадина подлетела слева и впилась в верхнюю губу. Отодрав её, швырнула рукой подальше. Хил подхватил и перекусил.

В это время, подбегая к воде, с разбегу рухнула в воду вместе с добычей. Звери бултыхнулись со мной. Вода прозрачная и теплая. Задержав дыхание и открыв глаза, смотрела на пчёл из воды. Большие жала с двойным концом торчали из голов, а не из брюшек, как у наших пчёл. Они кружили над водой, высматривая нас. Кислород в легких заканчивался. Оттолкнувшись ногами от дна, резким движением выскочила над водой, вдохнула и ушла обратно под воду. Животные спокойно плавали под водой. Мелкий поплыл за маленькой рыбкой, все время поглядывая на меня.

Я выныривала ещё несколько раз, прежде чем они улетели.

Мы вышли из воды, оглянулись и быстренько пошли в селение. У Хила опух нос и стал размером с картофелину, у Мелкого закрылся один глаз.

Представляю, что у меня. Чувствовала, что опухает правая щека, закрывая глаз. Губы тоже начали опухать и неметь.

Так мы и вошли в селение — я мокрая, опухшая, с крепко прижатой добычей в руках.

У Игната Петровича уже собрался народ, горел костёр. Люди сидели и вели неспешные разговоры. Я постаралась тихонько по краю пройти в дом. Игнат Петрович заметил меня и окликнул. Я замерла спиной к нему. Что делать? Не убежишь ведь, и медленно обернулась.

Игнат Петрович замер, разглядывая нашу живописную компанию, брови медленно ползли вверх. Рот медленно расползался в улыбке и раздался оглушительный хохот.

Короче говоря, ржали все. Вот гады. Хватались за животы, сгибаясь пополам. Люди, услышав шум, выскакивали из домов и подхватывали истерику.

Игнат Петрович смеялся, потряхивая головой, и утирал слёзы рукавом, постанывая и держась за живот. На очередном вдохе он не удержался на бревне и свалился с бревна на спину, выставив свою культю.

Дети и Люсетта выбежали из дома с встревоженными лицами, а потом присоединились к всеобщему веселью.

А мы так и стояли застывшими скульптурами, смотря на веселье. Вот даже обидеться на них не могу. Я стояла, наблюдая за ними, улыбаясь опухшими губами.

Марк смеялся от души, сгибаясь пополам, прихлопывая ладонями о колени. Лина мелко тряслась от хохота, её косичка мелко подрагивала на голове. На щёчках красовались ямочки. В глазах детей горели веселые искорки.

Я даже залюбовалась ими.

Люсетта смеялась тихо, прикрыв рот руками. Из её зажмуренных глаз текли слезы.

— Ну и фто вы рфете? — пора уже заканчивать эту истерику — Я мофно сказать, ф нерафном бою, выдрала из лап монстоф — ставя добычу на землю — Фетрофич, а там фообфе мёд?

— Оооой, не могу, помру щас братцы — взвыл Игнат Петрович, опять опрокидываясь на спину — Не знаешь, что там и полезла? — он утирал глаза, громко всхлипывая и постанывая.

Наконец, массовая истерика стихла. Люсетта осмотрела наши укусы. Оказывается, из мест укуса торчали обломки жал и их нужно удалить.

Заварила траву, чтобы убрать онемение. Я, отхлёбывая маленькими глотками отвар, осматривала животных. Вытащив жала, приложила к мордам животных холодные тряпки. Они недовольно морщились, но терпеливо терпели процедуру.

В это время Игнат Петрович большим ножом срезал верхушку улья и моему взору предстала чарующая для моего желудка картина. Аромат сотни цветов и трав распространился на всю поляну. Желтый ароматный мёд притягивал мой взгляд, и я сглотнула в предвкушении. Люди подходили с деревянными ложками, черпали желтую густую массу.

Игнат Петрович сидел, зажмурившись, держа ложку во рту, смакуя вкус. Потом достал ложку изо рта, причмокивая:

— Как в детстве. У деда пасека была. Я здесь часто вспоминал вкус дедова мёда.

Я ж этих тварей поначалу хотел приручить, да куда там. Не даются, падлюки. И не каждый возьмет мёд у них. Местные зовут его нектаром. Вот уважила, так уважила Рита. Как смогла то?

А я что? Я ничего. Рассказала, как было.

— Ага. Такая прям вся невинная. Собрала возле себя преступную группировку, понимаешь — со смехом сказал он — Молодец, землячка. Знай наших — потрясая кулаком — Видели, какие девки у нас на земле русской живут, братцы? — хлопнув меня по плечу.

Мужики загалдели. Еще, мол, пару таких и конец света обеспечен.

— Игнат Петрович, вы мне плечо все отобьёте, честное слово — сказала я, потирая плечо.

— Что ты как неродная, Игнат зови или Петрович по нашей традиции.

— Игнат, если можно.

Тот утвердительно кивнул.

И по традиции был разведен огонь, готовилась еда. Теперь над костром повесили большой котёл и Люсетта с женщинами чистили, резали, забрасывали продукты. Не сидеть же мне. Попросила у Люсетты показать вяленые фрукты. Выбирала вдумчиво, откусывая по кусочку от каждого и откладывала в миску. Вынесла фрукты к костру и начала нарезать, Лина помогала.

— Попробуем с тобой конфет сделать Лина.

Мы сели рядом с Игнатом.

— Игнат, ты сам-то как сюда попал? Еще и старшим? — спросила я.

Он вздохнул, взлохматив волосы:

— Понимаешь, я же учёный. Ага. Работал в научно-исследовательском институте, исследованиями занимался. Все вроде нормально. И жена была, и ребёнок. Жили не тужили. Тут перестройка. Страна начала разваливаться. Денег почему-то не стало, закрывались лаборатории и институты. Началась безработица. Мы ещё продержались за счёт своих открытий — за границу что-то продавали, а потом и до нашего института очередь дошла. Сколько учёных из страны за границу уехало — качал он головой — Кто пошустрее торговлей занялся, челночничать стали. Купи-продай. Кто-то в сторожа подался. В общем, выживали, кто как мог. А я не смог, гордый. Работы не было, семью кормить нужно было. Жена сначала молчала, на двух работах корячилась. В общем, выпивать я стал. Сначала чуть, потом больше. Она терпела, потом выгнала. Ну и покатился я по наклонной — он усмехнулся.

— Дни проходили в угаре. Как дочь живёт, не интересовался. Сколько времени прошло, не знаю. Очнулся в больнице, без ноги — постучал по деревяшке Игнат.

— Говорят, прямо на железнодорожных путях пьяный уснул. Пока в больнице был, наливать некому было, очухался немножко. Там мне деревяшку и приладили. Из больницы вышел, пошел семью навестить. Дочь большая уже, красивая. Дверь открыла и не узнала меня. Иди, говорит, мам, какой-то мужик пришёл. Жена на порог не пустила. Глаза круглые, ты же, говорит, без вести пропал.