Кухарка для дракона - Ада Нэрис

Он отпустил корзину и отступил, снова становясь обычным деревенским торговцем, с обычной настороженной улыбкой.

— Приходите ещё, — сказал он. — Я всегда рад честному покупателю. И… — он замялся, — если там, наверху, что-то понадобится, чего у других не сыскать… передайте. Я найду.

Элла кивнула, чувствуя, как от этих простых слов на душе становится чуть теплее. Она расплатилась, бережно уложила покупки в свою сумку и пошла прочь со двора, оставляя за спиной запах сена, конского пота и чего-то очень человеческого, от чего защемило сердце.

Она не обернулась. Но всю дорогу обратно, в гору, по скользкой, ледяной тропе, она несла с собой не только муку, масло и мёд. Она несла с собой тихое, упрямое знание: там, внизу, в мире людей, у неё больше нет дома. А здесь, наверху, среди пыльных книг и золотых глаз, она, кажется, начала находить что-то, что этим домом могло бы стать.

И это открытие было одновременно и пугающим, и невероятно, неизбежно правильным.

Глава 6

Сон, в который она провалилась после долгого дня, был глубоким и тяжёлым, как вода в горном озере. Элла лежала на узкой кровати в своей каморке, закутавшись в тонкое одеяло, и ей снилось что-то смутное, тёплое, пахнущее хлебом и детством. Снилось, что она снова в таверне «Три гнома», и у неё всё хорошо, и никакого лорда Веридана не было, и она просто стоит у печи и помешивает в котле густую, янтарную похлёбку, а вокруг шумят голоса, смех, звон кружек.

А потом что-то изменилось.

Сначала это было просто ощущение. Лёгкое, едва уловимое, как дуновение ветра, которое проникает в комнату через невидимую щель. Что-то не так. Воздух стал другим. Он перестал быть неподвижным и мёртвым, каким был всегда в этом замке. Он начал вибрировать. Мелко, часто, как струна музыкального инструмента, по которой только что провели смычком.

Элла открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к себе и к миру вокруг. Сердце колотилось ровно, но где-то глубоко внутри уже зарождался холодок тревоги. Что это? Её разбудил какой-то звук? Или просто сон оборвался?

И тогда она почувствовала это кожей.

Дрожь. Не сильная, не та, от которой падают вещи и рушатся стены. А именно дрожь — ровная, низкочастотная вибрация, которая проходила сквозь каменные плиты пола, сквозь ножки кровати, сквозь её собственное тело, заставляя зубы едва слышно постукивать друг о друга. Казалось, сам замок превратился в огромный, спящий живой организм, и сейчас этот организм задышал. Глубоко, грудью, всей своей каменной утробой.

Элла села на кровати, нащупывая ногами холодный пол. Плиты под босыми ступнями были ледяными, и сквозь них она чувствовала эту вибрацию особенно отчётливо — она поднималась от пяток к икрам, к коленям, пробиралась выше по позвоночнику, заставляя волоски на руках вставать дыбом.

А потом пришёл звук.

Сначала он был едва слышным — низкий, грудной гул, похожий на отдалённый раскат грома за много горных хребтов. Элла замерла, пытаясь понять, откуда он исходит. Снаружи? Из-под земли? Из самых недр скалы? Но звук нарастал. Он становился гуще, плотнее, он уже не просто слышался ушами — он ощущался всем телом, каждой клеточкой. Это было нечто первобытное, древнее, идущее из такой глубины времени, перед которой вся её жизнь, все её тридцать лет казались одной короткой вспышкой.

В голове заметались мысли. Землетрясение? Она слышала в детстве рассказы бывалых людей о том, как земля ходит ходуном, как рушатся дома и горы плюются камнями. Но это было не то. Обвал в горах? Но обвал — это грохот, треск, хаос. А здесь был звук. Низкий, ровный, пульсирующий. Он проникал в грудь, в самую середину, заставляя сердце биться в унисон с этой чудовищной, нечеловеческой музыкой.

Где-то далеко, со стороны кухни, донёсся тонкий, жалобный звон. Это посуда. Тяжёлые глиняные миски и чашки, стоящие на деревянных полках, начали мелко подрагивать, ударяясь друг о друга, и этот звук — хрупкое, испуганное позвякивание — резко контрастировал с глубоким, грудным гулом, наполнявшим всё пространство.

Элла вскочила. Страх схватил её за горло ледяной рукой, но тут же рядом с ним, в одной упряжке, рванулось наружу острое, жгучее любопытство. Что это? Что происходит с этим замком? Где Аррион? Она должна знать. Должна увидеть.

Она нашарила в темноте своё платье, накинула его прямо на сорочку, даже не застегивая как следует, сунула ноги в холодные башмаки и рванула тяжёлую ткань, заменявшую дверь. Коридор встретил её тем же вибрирующим, гудящим воздухом. Светящиеся кристаллы в стенных нишах, которые обычно горели ровным, тусклым светом, сейчас пульсировали, то разгораясь ярче, то почти угасая, в такт этому подземному ритму. Их свет метался по стенам дикими, пляшущими тенями, превращая знакомые переходы в чужой, пугающий лабиринт.

Элла бежала по этому лабиринту, спотыкаясь о неровности пола, которые никогда раньше не замечала. Гул становился всё громче. Он уже не просто вибрировал, он давил на уши, на грудь, на виски, заставляя кровь стучать в висках в бешеном, паническом ритме. Воздух стал тяжёлым, густым, как вода. Его было трудно вдыхать — казалось, лёгкие наполняются не воздухом, а этим звуком, этой вибрацией, этой древней, пульсирующей силой.

Она вылетела в главный зал и замерла, ослеплённая.

Лунный свет. Он лился из огромного, стрельчатого окна, выходящего на пропасть, таким потоком, какого она никогда не видела. Луна была полной, огромной, налитой серебром до краёв, и её свет заливал весь зал, делая каждый камень, каждую трещину, каждую пылинку видимыми до мурашек. В этом свете не было ни уюта, ни тепла. Он был холодным, резким, почти болезненным. И в этом свете всё вокруг казалось нереальным, застывшим, как на старой, выцветшей гравюре.

Но главное было не в свете. Главное было в звуке. Здесь, в зале, гул перестал быть просто вибрацией. Он обрёл голос. Низкий, грудной, полный тоски и мощи, он шёл откуда-то сверху, из-за стены, из-за скалы, из самого неба.

Элла, не чувствуя ног, подошла к окну. Её руки сами легли на холодный камень подоконника. Она подняла голову и посмотрела вверх, туда, где луна заливала серебром зубцы скал и бескрайнее, звёздное небо.

И тогда она увидела его.

Она увидела его не сразу.