Драглайны - Максим Анатольевич Кич

Помнишь, этот ужас запустения, и этих покойников, застывших у поблекших телеэкранов? Они даже не тлели: закоченевшие, мертвенно бледные, точно восковые, фигуры. Мёртвая мать, кормящая грудью мёртвое дитя: её взгляд устремлён в телевизор, левая рука поддерживает младенца, правая - сжимает пульт дистанционного управления. Целая семья за праздничным столом, почтенный патриарх поднимает рюмку, его изрезанные морщинами губы разверсты, но никто на него не смотрит: головы собравшихся обращены к экрану. Любовники, полуобнажённые, стоят посреди комнаты, соединив губы в бесконечном поцелуе. Их глаза широко раскрыты: она смотрит в телевизор через его плечо. Он наблюдает отражение в зеркале.

Юра-святой двигался по улице, не касаясь земли босыми ногами. На нём была шинель, накинутая поверх спортивных штанов и драной тельняшки. Вокруг него ветер гонял мусор, а он летел, молчаливый, и смотрел голубыми глазами на серое небо.

--Большая упаковка - реальная тусовка,-- вдохновенно произнёс Юра, поравнявшись с нами.

Ты пыталась выяснить у него, что произошло в этом городе, а он всё так же парил в десяти сантиметрах над асфальтом и твердил рекламные слоганы. С огромным трудом нам удалось узнать, что его зовут Юрой, и что по телевизору показали Бога, похожего на парящую в небе голограмму шоколадного батончика.

Потом он чуть снизился, заглянул тебе в глаза и спросил голосом Ники:

--За что ты так меня ненавидишь?

Ты упала в обморок. А Юра исчез за поворотом, напевая песенку из рекламы минеральной воды.

В самом деле, за что ты так её возненавидела? Когда мы втроём танцевали этот танец, никто не был лишним. Она была твоей, ты - моей... простая топология, в которой я не принадлежал никому. Сейчас Ники нет и связи замкнулись накоротко. Нас оказалось слишком мало для всего того, что мы ощущали, для всего, что текло по нашим венам и искрилось в нервной системе.

Поэтому сейчас я испытываю к тебе такую жгучую ненависть - я вдруг начал принадлежать тебе, и в этот момент в моей голове родился ещё один маленький я.

(Я свободен! Я свободен! Ты слышишь, сука, я не принадлежу никому!)

Может быть по этой же причине ты ненавидишь её? Или, быть может, заставляешь себя ненавидеть?

Мы говорим: "Раньше всё было по-другому", и на самом деле это значит: "Мы не можем простить вселенской необратимости свои собственные ошибки". Но раньше действительно было по-другому. Хотя бы потому, что Ника была жива. И даже когда появился этот бесцветный и безвкусный запах, ещё можно было что-то изменить. Вовремя оказаться в нужном месте. Проделать правильную последовательность действий и получить приз.

Этот мир - обезьянья клетка. Лампочка - рычаг - банан.

С той лишь разницей, что призом для нас была бы Никина жизнь.

Смеркается. Драглайны зажигают фонари и ночь отступает в электрическом зареве. Мы ужинаем на ходу, ковыряя из жестяных банок тушёнку и запивая припасённой водой. Через некоторое время меня начинает клонить в сон, но спать здесь нельзя - драглайны раздавят, втопчут в землю, так и не остановившись. Они не остановятся, пока не доберутся до северного океана и не скроются под водой. Возможно, какие-то частички меня проделают весь этот пусть на лапах металлического чудища и там, на севере, моё ДНК будет вморожено в глетчерный лёд. Всё, что сейчас составляет моё тело, вся информация, застрянет там, и будет храниться, пока Солнце не станет сверхновой и не пожрёт своих детей, уподобившись древним богам.

Но я не сплю. И ты тоже не спишь. Мы связаны ритмикой наших шагов, словно рабы - колодками, мы подстраиваемся друг под друга, и даже наша взаимная ненависть дышит в такт с нами.

Потом произошло что-то, чего я так и не понял, но степь исчезла, исчезли драглайны, исчезла ты.

Я сидел в яблоневом саду, была весна и сад был невыразимо белым. Среди всей грязи, которую я видел последние годы, вдруг странно и жутко было смотреть на этот идеально белый цвет.

Я сидел под деревом, и гладил кору, ощущая её шероховатую текстуру. Солнечные лучи наискось прорезали листву, ветер был мягким и тёплым. Время остановилось.

Удары моего сердца стали редкими, а потом и вовсе исчезли.

Я вдруг понял, что стал вровень с верхушками деревьев.

Я сам превратился в дерево.

Сок наполнял меня изнутри, растекался по жилам вплоть до самых тоненьких веточек, свет был моим дыханием и в мириадах завязей начиналась новая жизнь.

Внизу, подо мной, умирал маленький человечек. Тот самый, с пеной ненависти у рта, тот самый, который отравлял мою жизнь. Его крохотное сердце перестало биться, когда он захлебнулся собственной злобой.

Скоро земля поглотит его, и он вскормит жизнь на моих ветвях.

Время остановилось. Я стоял недвижимый и смотрел в небо...

...пока в небе не появилось твоё лицо.

--Вставай,-- сказала ты, поднимая меня с жухлой травы,-- Хватит спать, мы уже пришли.

Я поднялся, живой и посмотрел на тебя. Ты всё так же была красива. А во мне была пустота, но не та, засасывающая всё и причиняющая боль, а другая... Мне было легко, словно из меня изъяли старую проржавленную деталь, которая только мешала.

Мы стояли на краю обрыва, а внизу, за песчаной полоской начиналось море. Тяжёлые металлические шары выкатывались из воды и долго елозили по песку, в поисках пологого подъёма. Потом они катились вверх к солнцу.

--Смотри, тут всё начинается,-- сказала ты, показывая, как трескается очередной такой шар и как он превращается в очередной драглайн,-- Пойдём, спустимся вниз, нам нужен подходящий шарик.

Подходящий шарим мы нашли: он был чуть меньше остальных, но всё равно, выше меня раза в два. Ты сбросила с себя одежду и достала из рюкзака мел и восемь кинжалов. Кинжалы ты воткнула в песок, а мелом принялась рисовать по шару причудливую руническую вязь. Когда осталось место только для одного символа, ты отдала мел мне.

--Давай, если ты знаешь, что здесь должно быть, то всё получится. А если нет - то мы зря проделали весь этот путь.

--Откуда мне знать? Я даже не знаю, что ты хочешь сделать.

Ты пожала плечами.

А я подошёл к шару и нарисовал единственный символ, который мне захотелось нарисовать: дерево, которое есть жизнь питающаяся смертью.

И ничего не произошло.

Ты снова пожала плечами, развернулась и зашагала прочь. В твои следы сочилась вода, пахло йодом и мокрым металлом, кричали, разрезая преступно безмятежное небо, чайки. Из-под воды выкатывались будущие драглайны.

Я пошёл следом. Теперь уже окончательно пустой. Я смотрел