Герой Ымперии - Валерий Масляев

В комнате слегка задребезжало стекло, и на столике возникла тарелка сырников.

– Комбинация «А-П-Я-С», – пояснил он. – Вызывает скромные радости. Сырники – классика, не благодарите.

– Восхитительно, – сказал я. – А если нужно защититься?

– Тогда воспользуйтесь родовой Буквой «Ы». Но осторожно, сударь. Это наше семейное «противотанковое „извольте“». Скажете не той шуткой – и противник действительно извольтится, с непредсказуемыми последствиями.

– И ещё, – добавил дворецкий, – не забывайте, что кто-то следит за вами. Некто умный, сухой и изобретательный. Его инициалы – Ж. Пт. Чатский.

– Он же устроил мой переезд?

– Похоже. Направил фуру. Подсунул соседку. Подкинул мужа. И подарил вам смех – чтобы вы им же и победили. Великий злодей любит чистую логику. А её, как известно, лучше всего трескает ложкой абсурд.

Я вздохнул.

– Ну что ж, – сказал я. – Пойдём на бал. Если уж меня сюда забросили, я намерен выглядеть так, будто это я всех остальных пригласил.

Мы двинулись по коридорам, где ковры шептались, а зеркала вспоминали лучшие отражения века. На лестнице нас встретил лакей с физиономией чистой пунктуации и поклоном, напоминавшим тире.

– Сударь, – прошептал дворецкий на пол-ступени, – когда увидите светских и их хмыканья – улыбайтесь. Улыбка – ваша первая Буква.

– А вторая?

– Лайк, – серьёзно сказал он. – Скажете что-нибудь милое Читателю, и реальность станет на пол-тона дружелюбнее.

– Дорогой Читатель, – пробормотал я, – если уж мы познакомились у лестницы судьбы – поставь лайк и добавь роман в библиотеку. Мне пригодится поддержка: в этой истории, по слухам, будут Архидемоны, а у меня камзол свежепоглаженный.

Лестница одобрительно скрипнула: магия сработала; где-то вдалеке невидимый машинист реальности прибавил ещё один вагон тепла.

Внизу распахнулись двери бального зала. Музыка брызнула светом; люстры – множественным числом – поглядели на меня с интересом. Собралось всё, что Ымперия могла выставить на витрину: графы, генерал-магистры, герцогини-сирены, ротмистры-рифмоплёты и один господин, который, кажется, был газетной передовицей, пришедшей в смокинге.

– Господа, – объявил распорядитель, – Герой Коротконогов!

На долю секунды тишина примерила меня к себе, как перчатку. Потом меня окатило шёпотом:

– Это он?

– Тот самый?

– Девятьсот одиннадцатый?

– Говорят, его смерть была многоступенчатой.

– Воспитанно умер, да?

– Ага: от смеха.

Я поклонился ровно на столько, чтобы им стало любопытнее. Музыка качнулась, и я, ещё не привыкший к собственной новой гравитации, шагнул в свет.

Первым ко мне подплыл седой граф с носом, как у беркута.

– Ваш род славен Буквой «Ы», – сказал он. – С неё, замечу, начинается и сама Ымперия. Не правда ли, символично?

Я кивнул, запомнив фразу как иголку, спрятавшуюся в подушке будущего.

Меня представили дамам. Дамы были прекрасны настолько, что природа, казалось, выполнила годовой план за одну ночь. И каждая из них говорила так, будто её слова проходят через два фильтра и цедятся через жемчуг.

– Герой, – сказала одна, – говорят, вас сюда позвал сам Сюжет.

– Сюжет – это мой дальний родственник, – ответил я. – Мы встречаемся на похоронах здравого смысла.

Смех прошёл по залу лёгкой волной; музыкант, вдохновлённый, сыграл лишнюю трель и покраснел. Я ещё не знал, что в этот момент кто-то где-то сделал заметку в записной книжке: «Герой удерживает иронию на высоте бального потолка».

Меня увели к буфету – святая святых любого бала. Булочки благоухали, закуски сияли, а уха в серебряной супнице глядела на меня как на загадку, которую она обязательно решит. У буфета стоял юный барон, усы которого только что подали документы на поступление.

– Слыхали, сударь, – шепнул он, – Архидемон Айфоний снова шевелится. Вчера в пригороде все часы разрядились одновременно. Даже солнечные.

– Страшно, – сказал я. – Особенно солнечные.

Дворецкий незаметно ткнул меня в локоть: дескать, пора «выйти в свет» по-настоящему. Мы отошли к кругу магов, где обсуждали новости академий, доспехи последнего фасона и степень едкости сарказма на холоде. Там же стоял господин с гладкими волосами и очками, в которых отражались сразу три собеседника. Он внимательно меня рассматривал, словно примерял к формуле.

– Простите, мы знакомы? – спросил я.

– Нисколько, – ответил он и улыбнулся слишком тонко. – Но неприятно подробно.

– Вы кто?

– Любитель здравого смысла.

– Это у нас редкая порода, – ответил я. – Смотрите, не занесите в Красную книгу.

Он чуть склонил голову и растворился в толпе так, как растворяются важные примечания мелким шрифтом.

– Ж. Пт. Чатский? – шёпотом спросил я дворецкого.

– Возможно, – ответил тот. – А возможно, это приманка. Будьте любезны не ловиться.

Оркестр сменил тему. Ко мне подошёл старый маршал с лицом, на котором можно было вычерчивать карты кампаний.

– Сударь Герой, – сказал он. – Мы ждали вас. Клан ваш много терпел, но время терпеливых закончилось. Мне бы хотелось увидеть вашу Букву в действии. Хоть чуть-чуть. Чтоб без разрушений, но с моралью.

– С моралью – пожалуйста, – сказал я. – Разрушения – как получится.

Я огляделся: на столике скучала тарелка с пирожными «картошка». Я поднял одну и торжественно произнёс анекдот, зашитый в родовую схему:

– «Приходит как-то логика в цирк, а ей говорят: мест нет, но есть ринг для абсурда».

Пирожные вздрогнули, подпрыгнули и сложились в слово «Ы». Толпа ахнула и тут же захлопала, как будто я только что приручил дождь. Буква светилась тёплым янтарём и медленно вращалась, будто соображая, с какой стороны у неё начало.

– Великолепно, – сказал маршал.

– Вы вернули букве самоуважение.

– Не букве – себе, – поправил я, сам удивившись своей фразе.

Где-то рядом щёлкнула записная книжка. Я опять почувствовал взгляд, холодный и математический. Он коснулся моей шеи, как линейка – строки.

– Сударь, – шепнул дворецкий, – не переигрывайте. Пусть публика возьмёт паузу, а мы – воздух.

Мы отошли в зимний сад, где апельсиновые деревья любили слушать сплетни. В пруду плавали золотые рыбки, каждая со своим юристом. Я присел на лавку и впервые заметил на запястье тонкую нить – как будто кто-то привязал меня к миру. Нить светилась едва-едва и складывалась в знак «Ы» при каждом вдохе.

– Это опасно? – спросил я.

– Это судьба, – ответил дворецкий. – Тонкая, как доказательство, и крепкая, как привычка. Похоже, ваша родовая Буква и сама Ымперия связаны узлом, о котором спорят филологи и стратеги.

Слова застряли у меня где-то между грудью и иронией. Мне показалось, что далёкая башня часов слегка качнулась – на мгновение раньше музыки.

– Ещё вопрос, – сказал я. – Если Ж. Пт. Чатский действительно вмешивался в мою логистику… зачем?

– Возможно, – сказал дворецкий, – он хочет доказать, что смех – статистическая погрешность. Что им управляет формула. И что формула принадлежит ему.

– Тогда, – сказал я, – придётся доказать обратное.

– Придётся, – согласился дворецкий. – Но сначала – танец.