Я - обычный - Владислав Жеребьев

– Мертвецы идут, – сказал тогда Леха.

– Мертвецы давно уже ходят, – напомнил я.

– Нет, – отмахнулся он, – ты не понимаешь. Это действительно самые взаправдашние мертвецы. Привезли-то их уже мертвыми. Многие пролежали не один день в холодильных камерах, и все равно они идут.

Действо действительно было потрясающее. Завораживающее, чарующее и в то же время тошнотворное и отталкивающее. Мертвецкий марш, неспешный и неотвратимый. Некоторые мертвяки, еще не отошедшие от низких температур, и потому не такие прыткие, как их сородичи, падали под пулями пятящихся военных, но армия покойников продолжала наступать, протягивая к живым свои синие негнущиеся руки.

– Видел, – кивнул я. – Даже больше, чем следовало бы. Ты, кстати, нашему снайперу отзвонился?

– Нет, – Марк закинул ногу на ногу. – Пытался минут двадцать с утра, все без толку.

– Выстрелов тоже с крыши не слышно, – поделился я.

– Думаешь – все?

– Уверен. – Достав из кармана последнюю сигарету, я закурил, бросив скомканную пачку в угол и отлепившись от кресла, толкнул дверь кабинета, где в горячечном бреду метался по дивану Леха.

Осторожно притворив за собой дверь, я уселся напротив, положив на колени автомат, с которым не расставался уже вторые сутки. Подперев одной рукой голову и стряхнув на пол пепел, я посмотрел на часы. Было десять минут третьего.

Леха зашевелился, застонал и вдруг открыл покрасневшие глаза, уставившись в меня цепким, колким взглядом.

– Похоже, все я, Костик, – произнес он еле слышно растрескавшимися губами.

Плеснув в кружку немного холодной воды, я поднес ее к губам больного и, дождавшись, пока он утолит жажду, произнес:

– Бред, Леха. У тебя просто жар. Налопался вчера просроченных устриц, вот и скрутило. Завтра еще потравишь и проснешься как новенький.

– Нет, – юрист попытался привстать, но силы окончательно оставили его, и он тяжело рухнул на диван. – Нет, это конец. Слабенький я оказался. Вон как скрутило.

– Да не сгущай ты краски, – начал было я, но был остановлен слабым кивком.

– Костик, – Леха раскашлялся и потянулся за кружкой. Отхлебнув немного, он посмотрел на меня помутневшими глазами. – Костик, обещай мне.

– Что угодно, Леха, – я жизнерадостно кивнул.

– Обещай, что не позволишь мне топтать землю, после того, как я перерожусь. Не хочу я этого. Неправильно это и мерзко. Я бы из окна сиганул или, как логист, повесился, если бы сил хватило. Обещай мне, как только подниматься начну, сразу пулю в голову.

Я внимательно посмотрел на умирающего товарища, того, кто совсем недавно смеялся, шутил, делился планами на будущее и вообще был неплохим человеком, и теперь так стремительно угасал, на моих глазах превращаясь из крепкого, пышущего жизнью и здоровьем молодого мужчины в бледную его копию.

– Обещаю, Леха, не сомневайся. – Ладонь моя уверенно легла на цевье автомата. Знал бы ты, Леха, какими усилиями мне далась эта самая уверенность. Когда юрист попросил застрелить его после смерти, во мне будто все оборвалось. В один момент я будто осознал все то, что случилось, как будто до сих пор я отрешенно смотрел на мир сквозь призрачную пелену, и чья-то жестокая рука вдруг сорвала ее с моих глаз, выставив напоказ всю мерзость происходящего. Но не мерзость была тому виной, не мертвяки, тянущиеся к тебе скрюченными смердящими лапами, а осознание конца. Кончилось всё. Закончились пикники на природе, пьянки в барах, походы в кинотеатры на выходных. Закончился вечерний бильярд и футбол по телевизору. Закончился Новый год, шопинг, летний отдых на пляже. Закончились автомобильные пробки, новые компьютерные игры. Подошли к концу бесконечные мыльные оперы, как, впрочем, и телевидение в целом. Не будет ни олимпийских игр, ни гонок первой «Формулы», ни зимнего биатлона. Будет только смерть, смрад и нечистоты, да автомат в руках, пока есть патроны.

– Обещаю, – улыбнулся я, затушив об подошву ботинка последнюю сигарету, понял, что снова отчаянно хочу курить.

Дождавшись от меня таким образом согласия на первое сознательное убийство, Леха перевернулся на другой бок и отключился, провалившись в беспокойное забытье. Марк, как будто чувствуя мое состояние, не уходил от двери, очевидно держа наготове автомат, но так и не сделал попытку войти в кабинет, а я все сидел и ждал, машинально гладя пальцами отполированное цевье своего смертоносного приятеля. Секунды складывались в минуты, минуты в часы, а солнце за окном медленно заваливалось на запад, отсчитывая последние мгновения светового дня, как вдруг что-то произошло. Воздух вдруг стал пронзительно звенящим, почти осязаемым. Складывалось впечатление, что ты протянешь руку и схватишь за невидимые воздушные потоки, рванешь, намотаешь их на кулак.

Тело на диване вздрогнуло и медленно начало садиться.

– Легче стало, – улыбнулся я и тут же осекся, встретившись глазами с пустым, голодным взглядом бывшего товарища, а теперь неестественной мерзости, жаждущей только моей плоти.

Чертыхнувшись, я вскинул к плечу приклад и плавно надавил на спусковой крючок. Все правильно сделал, как в армии учили.

На следующий день мы не нашли ни одного живого канала. Белесая рябь, шорох и треск в динамиках, как я ни старался, не давала никакой вразумительной картинки.

– Передатчик на телебашне накрылся, – кивнул Марк, разливая кофе по кружкам. – Бывает же у них такое, только раньше было кому чинить, а сейчас все на самотек.

– Что там у нас осталось? – поинтересовался я.

– Сотовая связь да Интернет, – поколебавшись, поделился охранник. – Стационарные телефоны вечером вырубились. В трубке не то что гудков, тишины и то нет, как ни парадоксально это звучит. Прислоняешь ее к уху, как пластмассовую лопатку.

– А что в Интернете пишут?

– Ирландии, говорят, больше нет.

– Жалко, – я отхлебнул кофе и поморщился. – Знатное у них пиво было. Скучно теперь будет без «гиннеса». Что с Англией?

– Та же ситуация. Чудеса, впрочем, начались и в северных районах. Активность перенеслась на Канаду, а та думала, что легко отделалась. Фьорды зачумлены, как, впрочем, и большая часть Скандинавии, из Сибири тоже вестей с гулькин нос. Пала цивилизация, со всеми своими внутренними войсками, вооруженными силами, минометами и ракетоносцами.

Одним глотком допив обжигающий напиток, я накинул на плечи пиджак и вышел из комнаты, обронив:

– Я на крышу. Постою, подумаю. Может, вертолет увижу.

– Оружие возьми, – донеслось до меня в тот момент, когда я открывал лестницу на черный ход, но я лишь отмахнулся.

Преодолев единственный лестничный пролет, отделяющий жилые помещения от чердака, я взобрался наверх и отпер обветшалую деревянную дверцу. Ворвавшийся в помещение пронзительный холодный ветер заставил по-ежиться и еще плотнее запахнуться в пиджак, но желания выйти не отбил, и я с готовностью шагнул под серое, затянутое грозовыми тучами небо. Ветер безумствовал, дико завывая в ушах и стараясь подтащить меня к краю жестяного ската, за которым, только шагни, начинался бесконечный и в то же время скоротечный полет, но ничего кроме усмешки он у меня не вызвал. Широко расставив ноги и подняв воротник, я обхватил себя руками и, силясь различить хоть малейшие признаки спасательной вертушки, стоял, подставив лицо свирепствующей стихии. Подойдя к краю крыши, я ухватился обеими руками за перила и, перегнувшись, посмотрел вниз. С высоты пятнадцатого этажа происходящее внизу казалось еще менее реальным и вычурным, чем было на самом деле. Внезапно то, что я усмотрел внизу, как молния пронзило мое сознание, и, расхохотавшись, я понесся вниз, перепрыгивая через три ступеньки.