Убежище - Карен Линч

– Здравствуй.

Похоже, мое дружелюбное приветствие сбило его с толку, и он с мгновение смотрел на меня, пока не опустил мрачный взгляд на книгу в моих руках.

– У тебя странные предпочтения в литературе для девушки твоего возраста.

Я повела плечом.

– Я читаю много разных книг – все, что понравится. – Он ничего не ответил, поэтому я спросила: – А ты что любишь читать?

Десмонд поднял руку, и я увидела, что он держит томик «Гамлета», которого мы проходили на литературе прошлой весной. Произведение было слишком мрачным и жестоким, на мой вкус, и я сомневалась, что оно подходило для чтения человеку, который и так уже был немного неуравновешен. Я оставила эту мысль при себе.

– Тебе не нравится Шекспир? – Его тон был ледяным, и я задумалась, как сумела так легко его обидеть.

– Я плохо понимаю британский английский, – честно ответила я. – И мне не нравится, когда приходится то и дело останавливаться и выяснять, что значит каждое слово.

Он отвернулся и подошел к высокому шкафу, встроенному в стену. Открыв дверцу, он достал оттуда пульт, повозился с ним с минуту, и комнату наполнило мягкое звучание скрипки. Обычно я не слушала такую музыку, но не назвала бы ее неприятной.

– Вивальди тебе тоже не нравится?

– Я с ним не знакома. – Я предположила, что Вивальди – это композитор, а не жанр музыки.

Он фыркнул.

– Неудивительно. У современной молодежи ужасный вкус в музыке. Как вы там ее называете… поп?

– Только то, что я не знаю всех произведений классической музыки, не значит, что она мне совсем не нравится. – Я жестом указала на книжные полки, выстроившиеся вдоль стен. – Готова поспорить, что ты прочел не все книги, которые были когда-либо изданы.

Он прищурился.

– О, тогда прошу, скажи мне, кого из великих композиторов ты предпочитаешь?

Еще неделю назад я бы не смогла ответить на этот вопрос. До приезда сюда я слушала в основном классический рок, но это было до того, как я открыла для себя богатый выбор классической музыки, который был доступен в общих залах. Послушала музыку разных композиторов и нашла нескольких, которые мне понравились. Я все еще не могла отличить Баха от Брамса, но один композитор выделялся для меня среди прочих.

– Чайковского.

– И какое у тебя любимое произведение Чайковского? – спросил он с издевкой, будто не поверил мне.

Его отношение чертовски меня раздражало. Очевидно, что я не знала о классической музыке столько, сколько он (черт возьми, они с Моцартом запросто могли быть приятелями), но необязательно же быть таким снобом.

Я напомнила себе о том, что он болен, и ответила сдержанно.

– Я не знаю, как оно называется, это какой-то вальс. Я много раз слышала его в общей комнате.

Сперва я подумала, что он снова меня оскорбит, но вместо этого Десмонд нажал несколько кнопок на пульте, и заиграл вальс.

– Вот она!

Красивая стремительная мелодия почти на целую минуту наполнила комнату, а потом Десмонд повернулся ко мне с потрясенным выражением лица.

– «Серенада для струнного оркестра». Одна из моих любимых.

– О нет, у нас в самом деле есть что-то общее? Какой ужас. – Мой тон был дразнящим, но по нему невозможно было понять, как он это воспримет.

Уголок его губ дрогнул.

– И впрямь трагично, – ответил он, и голос его зазвучал уже не так резко. – Что ж, раз уж ты полна решимости чувствовать себя здесь как дома, полагаю, я должен узнать твое имя.

– Сара Грей.

Он отвесил нетвердый, но изящный поклон.

– Десмонд Эшворт, седьмой граф Дорси.

– Ага! Так и знала, что ты какой-то английский лорд. – Он вскинул бровь, и я пояснила: – У тебя на лбу написано, что ты аристократ.

Казалось, он был чрезвычайно доволен моим замечанием, и его губы растянулись в самодовольной улыбке. Впервые с момента нашего знакомства неистовство покинуло его взгляд.

– У тебя хороший вкус в музыке и литературе, так что для тебя еще не все потеряно, – заключил он, будто оценил меня по достоинству. – Что еще тебе нравится?

– Я рисую, но мои рисунки совсем не похожи на картины, которые висят здесь на стенах. Тебе бы они, наверное, не понравились.

– Наверное, нет, – согласился он, и мне вдруг захотелось показать ему язык. Он мог хотя бы сделать вид, будто ему интересно. – Ты случаем не играешь в шахматы?

– Нет. Но умею играть в шашки. – Брендан, дядя Роланда научил меня играть в шашки, и мы часто играли с ним, когда я оставалась у них на ферме. Мне даже удавалось несколько раз победить Брендана, а это задачка не из легких.

Он хмыкнул.

– В шашки все умеют играть. А вот для игры в шахматы нужен упорядоченный ум.

Что-то подсказывало мне, что в уме Десмонда порядка было не больше, чем у меня в шкафу, но я мудро оставила эту мысль при себе.

– Я уже давно не играла, но думаю, что могла бы обыграть тебя в шашки. Жаль, что у нас нет доски и фигур.

Его глаза просияли, и, вернувшись к шкафу, он наклонился и достал оттуда коробку из темного красного дерева. Он отнес ее на стол и положил передо мной, затем открыл и показал полированную шахматную доску. Внутри лежала еще одна плоская коробочка, в которой хранился набор шашек из черного дерева и самшита. Десмонд сел напротив меня и высыпал шашки на доску.

– Пусть леди выбирает.

Замешкавшись на мгновение, я отложила книгу в сторону, однако по его нетерпению поняла, что он, вероятно, был чрезвычайно хорош в любой игре. Я потянулась за фигурами из самшитового дерева и принялась выставлять их на своей стороне доски.

Мы только начали играть, но уже стало очевидно, что Десмонд несравнимо лучше Брендана, и мне пришлось здорово сосредоточиться, чтобы поспевать за ним. Я заработала пару хмурых взглядов, когда одолела три его фигуры, одержав маленькие победы при его лидирующем положении. Выиграв, он не злорадствовал, как я того ожидала, но и великодушным не был.

– В тебе есть потенциал, но, вероятно, потребуется много лет, чтобы довести его до совершенства.

– Вот спасибо, – ответила я. – Может, через пару сотен лет я буду играть не хуже тебя.

Десмонд поджал губы.

– Сомневаюсь, но противником станешь достойным.

Я покачала головой в ответ на его заносчивость.

– А вообще, сколько тебе лет? – Мохири не были зациклены на возрасте так, как люди, поэтому я не видела ничего плохого в таком вопросе.

Он помолчал, будто забыл ответ.

– Я родился в 1638-м.

Ух ты.

– Не