Осьмушка - Валера Дрифтвуд

осторожность – случиться может всякое. Но разве может что-нибудь совсем плохое стрястись с сиреной в родной воде? Здесь, вдали от ядовитых больших поселений всякого сухого народа, от опасных их кораблей с бешено вращающимися винтами и прочих напастей? Как ни трудно было переселяться сюда с прежней воды, Старейшая Мать сказала непререкаемо: здесь будет безопасно. Не станут малые и старые хворать и умирать, задыхаясь, от подурневшей отравленной воды. Не станут юные и отчаянные девы исчезать бесследно – как ни гадай потом об их судьбе, только и выходит на вещих камешках перевёрнутый крюк, сушь да великая горесть. И эти цветные блестяшки ведь тоже могут сгодиться, скажем, на ожерелье, или украсить волосы. А если даже и случится встретить многоядного врага – так всегда наготове мешок визгу, которого никакой сухоногий не может выдержать!..

Когда уже полны горсти прекрасных тоненьких блёсток, плавучий островок вдруг слегка колеблется, и слышен ещё плеск, а дальше вода кругом непроглядно темнеет, будто в неё опрокинули густых чернил.

Страшно, страшно, и больно дышать.

Частая сеть опутывает тело и тянет кверху, и дышать так становится плохо, что вовсе не завизжишь.

Чьи-то страшные руки хватают за волосы, и тонкая игла больно жалит в шею, под самое горло.

И волокут на жёсткое, под слепящий свет.

Но и этот свет тоже стремительно заволакивает чернилами – ничего больше не помни, забудь, не будь.

Самый отчаянный визг за всю жизнь: «Беда! Враг!» – не рождается в разом помертвевшей гортани. Глаза не видят. Голос не звучит.

Дышать, дышать.

– Ну голуба, даже не кусалась, рыбонька! Давай мешок ей на башку и ходу отсюда, пока они там не прочухали.

– Ё, никак это пацан?

– Да ладно?! Удача-то откуда не ждали!! Хорош пыриться, давай заводи мотор, пока мамки-няньки не налетели…

Страшно, страшно, темно, темно, больно.

Дышать, дышать.

Под ноги

Вой, отчаянный и страшный – весь сон как есть разбивает вдребезги, ледянит нутро, подкидывает Пенелопу со спальника. Где Ёна, Ёны нет рядом, конечно, как раз сторожит при кошках – пусто на всегдашнем его месте сразу у Пенниной брезентовой занавеси, вот так всегда в жизни бывает – когда не надо вечно кто перед глазами мельтешит, а когда…

Костлявые, впрочем, суматохи не подымают – снаряжаются живо, молча, и выскакивают друг за дружкой из Зелёного дома в светлую ночь. Каждый на ходу натаскивает на голову какую-то ерунду, резковато пахнущую резиной, мелким тальком и пластиком. Рослый Сорах – острые уши торчком – суёт Пенни в руки сразу две такие штуки, сильно хлопает по плечу, указывает в угол:

– Нэннэчи Сал!

Пенни трясущимися руками надевает фильтромаску, вприскочку, хотя и на ослабших ногах, идёт помочь старухе. Бабка сама уже поднялась, на удивление шустро застёгивает свою хламиду с разномастными пуговками. С маской её узловатые тёмные пальцы тоже управляются привычно: легко и ловко. Потом Сал вцепляется Пенелопе под локоть:

– Не бойся, внучатко, тебе-то впервой, а я уже бывалая! Не беда – ученье. Слышишь, какой крик – на два голоса: Тис воет, да Коваль помогает, уж их-то ор блажной от кошачьего я всегда различу. Ну, пойдём теперь до старшачьей палатки…

Вой смолкает разом.

Пенелопе видно, как клан широкой цепью идёт от лагеря – всё так же молча, быстрым и ровным волчьим шагом – ни пересмешки, ни запевки.

У дома Штыря и Коваля их ждут Магда, увечный Билли, Скабс и все четверо детей. Билли держит на руках сердитую маленькую Шарлотку, тормошит, не даёт стянуть с головёнки великоватую противомаску:

– Не, не, не, потерпи, вояка, пока нельзя.

– Ну-ка, – Скабс подвязывает Шарлотке свою цветастую косынку – от макушки под шею, чтоб маска сидела плотнее и чтоб Шарлотке труднее было бы её стащить.

Старшачьи несхожие близнята крепко держатся за руки. Пенелопа уже привыкла, что здесь, в клане, даже такая мелюзга таскается посвюду с ладненькими вострыми ножиками, но в эту минуту отчего-то при виде маляшьих воронков на ум осьмушке приходят отнюдь не Дрызгины резаные огурчики. Орча-та, конечно, горазды прятаться, таиться так, что чёрта с два их найдёшь, особенно если нюхом обижен, а ведь случись что, даже эти сопляки готовы дорого продать свою жизнь. Пенни делается плохо. И совсем некстати она вдруг жалеет, что до сих пор так и не приметила как следует, кого из близнят звать Дхарн, а кого – Рцыма.

В следующие три четверти часа (Пенни кажется, что гораздо дольше) они идут от стойбища прочь, потом заворачивают по широкой дуге и тихо возвращаются – не с той стороны, как уходили. Билли со Скабсом, кажется, хорошо знают, что делают. Да и нэннэчи Магда спокойна, шагает, поддерживает слепую Сал под другую руку, следит, чтоб не споткнулась ненароком. Пенелопа и себе-то под ноги поглядывать забывает – всё цепляется взгляд за косоглазого кота Дурака. Дурак как ни в чём не бывало семенит сбоку по каким-то одному ему ведомым причинам – хвост задран к небу, ушки на макушке.

– Кыса, – комментирует Шарлотка.

– Мя-я, – отвечает Дурак.

Прочие уже вернулись в лагерь. Вон стоят вольно у кострища, вновь ожившего огненными языками.

Пенни чувствует лёгкое пожатие на своём свободном запястье. Руби. Девчонка глядит на неё сквозь фильтромаску снизу вверх:

– Ты свой резачок забыла. Тис наругается.

Ох. Про себя Пенни удивляется, как это ей удалось штаны не забыть. И ещё она в упор не помнит – какого вообще хрена она вечером отцепила ноженки от ремешка.

– Возьми мой нож, – толкует Руби тихонько. – Может, не заметит. А с меня чего, с меня не будет спрашивать.

В человечьей речи девочки так и скачут сухим горохом совсем настоящие орчьи отзвуки, словно бы нелюдской клёкот ей привычнее и роднее.

Пенелопе будто мелкого песку в глаза сыпанули, несмотря на защитную маску.

– Ишь, – ворчит бабка Сал. – Мала ты ещё, деточка, чтоб старших-то дурить! А ты, Пенелопа, лучше веди меня сразу спать, прежде чем к костру показываться, тогда заодно вот и ножик свой подберёшь. В другой раз уж не забудешь.

«Не будет никакого другого раза, – думает Пенни. – Завтра же уйду на Дрызгин двор. Через четыре дня – ой нет, уже через три – клану с места сниматься; потерплю и огородную работу. А там Коваль возьмёт грузовик – в город ехать. И всё. Не всю же жизнь так жить… ещё чего… От Дарлинга доберусь уж как-нибудь и до Аргесты, Виктора Дрейка найду, а потом…»

Правда,