Синдром героя - Василий Анатольевич Криптонов

По лицу Стефании пробежала тень испуга. Всё как инструктировал Нестеров: на что угодно готовы духи, чтобы остаться подольше. Но больше трёх минут их держать нельзя.

— Чего вам надо? — буркнул дух.

— Вопрос вы слышали. Участвовали в афере с гробом?

— Знать никаких гробов не ведаю. Часть кабинеты заложили, это было.

— Зачем?

— Да поди вас, барей, распознай, зачем! Сказали сделать — мы и сделали.

— Кто сказал?

— Да пёс его знает. Подошёл, денег пообещал, если тихонько для него работку провернём одну. За деньги-то чего не поработать. Не через Аляльева деньги, а в карман сразу. Исполнили в лучшем виде.

— Не понял… Вы, получается, там просто пустое место замуровали?

— Так и было. Почитай треть кабинеты оттяпали. Дверку предлагали сделать — ничего, говорит, не надо, заложите кирпичёй и баста.

— А потом?

— Денег дал и отпустил с богом. Наказал никому не рассказывать.

— Выглядел он как? Высокий, с е… Кгхм… со странностью?

— Да-да, долговязый такой парняга, только без странностей. Не считая что кабинету уменьшить приказал

Видимо, дуэль позже случилась. Ну, ладно.

— И он туда ничего не клал?

— Ничего не делал, вовсе не присутствовал. Только пришёл посмотреть, когда закончили, кивнул, рассчитался и ушёл. Как будто всё равно ему было.

Я молчал, время тикало. Расследование, судя по всему, зашло в тупик. С одной стороны, все ответы получены, а с другой, что толку с тех ответов? К пониманию ситуации они нас ни на йоту не приблизили. Откуда гроб-то взялся?

— Господа, нам пора заканчивать, — напомнил Нестеров.

— А ты не лезь, щенок, когда взрослые люди разговаривают! — рявкнула на него «Стефания».

Нестеров покраснел от злости, но сдержался. Что проку препираться с духом.

И тут вдруг Порфирий Петрович спросил:

— А кирпичи откуда взяли?

— Ась?

— Кирпичи! Вы же там не строительством занимались. Академия вовсе каменная. Чтобы кирпичи положить, надо эти кирпичи для начала откуда-то взять.

— А, ну да. Этот же кирпичи и предоставил. Ночью подвезли, мы же и разгружали.

— Время! — проскрежетал Нестеров.

— Кирпичи-то диковинные были. По одной стороне всякие странные символы.

— На счёт три размыкаем руки, раз!

— Особо оговаривал, чтоб символами — внутрь.

— Два!

— Чудны́е кирпичи, как будто старинные…

— Три!

И Нестеров резко высвободил обе руки. Стефания брякнулась без чувств на стол. Боря кинулся к ней творить заботу. Порфирий Петрович рукавом вытер пот со лба и сказал:

— Ф-ф-фух…

* * *

Вернувшись, наконец, домой, я обнаружил там в самом разгаре миниатюрный девичник. А именно: Татьяна с Дариной сидели в гостиной в пижамах и делали из цветной бумаги гирлянду.

— Неужели я настолько задержался, что завтра уже Новый год?

— Нет, — мрачно ответила Татьяна. — На уроке рукоделия Дарине поставили двойку и велели переделать, потому как неаккуратно. Другие вовсе абы как налепили, получили пятёрки, а Дарина правда старалась, и — двойка. Вот, переделываем.

— Здравствуй, дядя Саша, — грустно сказала Даринка.

— Привет-привет. Дамы, вы занимаетесь подлинной ерундой. Пытаетесь переиграть зло на его поле и по его правилам. Это так не работает. Разве что в книжках.

— А что ты предлагаешь?

Таньку я знал достаточно хорошо, чтобы понять: она вот-вот взорвётся.

— Спать ложиться я предлагаю.

— А ей завтра — опять двойку влепят⁈

— Разумеется. Или ещё чего придумают. Их задача — вас из гимназии выжить, а не послужить вам сюжетным элементом для раскрытия характера. Люди, у которых нет понятия о чести, не заслуживают и честной игры.

— Ну и как быть?

— Быть буду я. Оставьте мне эти мрачные пируэты с тьмой. Вы созданы для того, чтобы купаться в лучах света, тем и занимайтесь.

— Фр. Ты как Прощелыгин говоришь.

— Нельзя не признать: у него был стиль, и стиль этот был неплох. Кстати, насчёт Прощелыгина. Пойду-ка я, докладик очередной послушаю. А вы расползайтесь спать, серьёзно говорю! Будете завтра на занятиях как две снулые рыбы — ещё больше козырей врагам сдадите.

Я пошёл к лестнице, услышал, как Даринка спрашивает Таньку, что это я такое собрался слушать. Что Танька ей наврёт — проверять не стал. Не моя забота, в конце-то концов, это она моя жена, пусть у неё и болит голова, что про меня врать. А я буду заниматься вещами интересными.

Запершись в спальне, я призвал Диль и скомандовал:

— Жги.

— Дом Прощелыгиной?

— Глаголом жги. Моё сердце. Ай, да ну тебя. Рассказывай, что насмотрела.

— Всё страньше и страньше, хозяин.

— Это нормально, у нас по-другому не бывает. Конкретика?

— Внешне как будто бы ничего не меняется, семья живёт обычной жизнью. Акакий Прощелыгин то ощущается в доме, когда сестра его выходит, то ощущается с сестрой. И вот что я ещё заметила: она разговаривает сама с собой.

— Хм?

— Идёт и бубнит. Я немного послушала — ругается. Костерит на чём свет стоит, а кого — непонятно.

— А отвечает ей кто-нибудь?

— Нет, да она и не ждёт ответа.

— Ходит куда?

— В лес сегодня. Кусты рассматривала, как будто искала что-то. Не нашла, вернулась домой.

— А ругается как?

— *************…

— Тише ты, дитё ведь подслушать может!

— Прости, хозяин.

— Помимо вот этого вот всего, что там звучит?

— Мало чего. Например, возвращаясь, она сказала: «Да *** я тебе поеду в твой Белодолск, заняться мне больше нечем, *** ******! Утоплю тебя в сортире, вот и дело с концом, туда и дорога».

— Сумасшедшая, может?

— Не знаю, хозяин. Уж совершенно точно на нормальную не похожа.

— Ясно, ещё пару дней понаблюдай — и хватит. По газете как?

— Завтра последние заметки сдать должны — и будут верстать номер. Завтра всё принесу.

— Так служить. Вот тебе ещё одна задачка, приоритет — высокий. Гимназию, где Даринка учится, представляешь?

Диль кивнула.

— Там учительница какая-то есть по рукоделию. Которая непосредственно Даринке преподаёт. Мне адресок её бы узнать. Мог бы торрелем вычислить, но долго.

— Да, я могу хоть сейчас полететь в гимназию и посмотреть документы. К утру будет результат.

— Диль, я тебе когда-нибудь говорил, что люблю тебя?

— Нет, хозяин. Я тоже тебя люблю.

И исчезла. Не фамильярка — золото. А вот с Прощелыгиным — очень всё странно. И с гробом странно. И со Старцевым — тоже.

* * *

— Осмелюсь заметить, Александр Николаевич, вы замыслили очень страшное и жестокое дело, но справедливое, поэтому мне трудно вас осуждать, но смотреть на вас я отныне буду с опаской.

— Я