Разбой - Петр Воробьев

– Эрскин говорил, что до того, как Шемус из клана Мак ан Део́йр не придумал прогонять уисгебу́[100]через торфяной уголь, не альбинги её вообще пить не могли. «Не пей, козлёночек, уисгебу, альбингом станешь»! – так он сказал, тряся пустым мехом.

– Пять дюжин два, – донеслось из-под стоявшего в отдалении, чтоб не мешал свет, телескопа.

Ва́мба сын Гундема́ра упрямо продолжал считать метеоры. Более того, он был в этом не одинок, судя по доносившимся из темноты возне и хихиканью.

– Про козлёнка это уже ты придумал, – предположил Фейнодоксо, также прозванный Горислав.

– А вот и нет, у альбингов полно присловий про коз. Если надоест кто кому, они, к примеру, говорят: «Задрал ты мою козу», – возразил Самбор и приложился к кубку.

– Я думал, они больше по овцам, козы – это этлавагрское, – заметил Санн из Поппелунда. – Хотя нет, вот что я вспомнил. Куда идёт альбинг и ведёт за собой овцу и козу?

– На рынок? – предположила откуда-то появившаяся Гарсе́ндис.

Её хихиканье, скорее всего, и было недавно слышно из темноты.

– На оргию! – попытался просветить несмышлёную деву поппелундский вычислитель.

Фейнодоксо подумал, не посоветовать ли Санну примкнуть к веселью у телескопа.

– У нас тут не Альба, мы на оргиях и без коз справляемся, – Гарсендис взяла со стола кувшин с бо́труо[101], поставила себе на голову, многозначительно качнула бёдрами, и скрылась вместе с напитком во тьму.

Мистагог решил, что если у Санна и теперь не хватит соображения, так ему и надо.

– Чем-то ты, Санн, мне только что напомнил – про альбинга и овцу Эрскин тоже рассказывал, – сказал Самбор. – Короче, альбинг пытается отыметь овцу, она удирает, скачет по скалам у берега, в волнах тонет лодка, альбинг бросается на помощь, прыгает в море, спасает прекрасную деву, она отогревается у него в хижине, говорит: «Ты спас мою жизнь, проси у меня чего хочешь». Альбинг выводит деву из хижины к скалам и говорит: «Лови овцу и держи её»!

– А я здесь причём? – рассердился Санн вычислитель. – Ну вас совсем, пойду метеоры считать.

«Ну наконец-то», – про себя обрадовался Фейнодоксо, а вслух напомнил:

– Самбор, полно тебе нести несусветицу про коз да про овец, да над моими учениками трунить. Ты вроде обещал рассказать, как ты оказался с Эрскиновым клеймором.

– Что, начал больно издалека? Время есть, пока?.. – электротехник бросил взгляд в сторону вращавшегося над углями вертела с тушей, затем потянул носом.

– Равнинный турёнок, – подсказал Фейнодоксо.

Туша пахла и впрямь хорошо. Количество полициклических углеводородов свидетельствовало о близости мяса к готовности.

– Пока жарится равнинный турёнок. Скажу сразу, всё не помню. Пили мы не вино с соком. Начали с чимара, за ним кукурузное пиво, а потом как раз уисгебу. Я вообще решил напиться до беспамятства, только не получилось.

– С горя напиваться – ни себя не уважать, ни напиток, – сказала Рен, сев на скамью рядом с Фейнодоксо.

Мистагог положил руку жене на плечо.

– Пять с половиной дюжин, – возгласил Вамба.

Из тьмы был слышен смех уже трёх дев – Гарсендис, Ка́и, и кого-то ещё.

– Где Рен-младшая? – на всякий случай спросил у Рен-старшей Фейнодоксо.

– За два часа до полуночи я её отвезла к Квато́ко и Атанаги́льде, она жаловалась, что вопли твоих учеников мешают ей учиться.

– Умница.

– Кто – я или она?

– Да, – с улыбкой ответил Фейнодоксо.

– После первого меха уисгебы, мы с Нангониелом решили побрататься, по обычаю Янтарного моря, – Самбор поднял руку, так что в свете углей, на которых дожаривался равнинный турёнок, на его предплечье стал виден свежий шрам.