Неспящая - Наталия Шитова

Наш подвал на Черняховского когда-то был обычным подвалом с холодными сырыми кирпичными стенами и земляным полом. Кирпичные стены я ещё застала: когда Эрика приняли в дружину, подвал как раз перестраивали под накопитель-передержку. Сделали небольшие камеры с деревянными полами и освещением, проложили вентиляцию, оборудовали санузлы и кухню. За пару лет Эрик со своей неуёмной энергией всё усовершенствовал. Появились общая спальня и отдельные комнатушки для лежащих в коконах, небольшая палата с медицинским оборудованием для реанимации и интенсивной терапии и тщательно оберегаемая и запертая на семь замков кладовая с медикаментами. Были оштукатурены стены, а кабели и трубы убраны в защитные короба, проведено нормальное освещение и установлена необходимая бытовая техника. Единственное, что было оставлено с первого этапа — две камеры с решётками вместо дверей, которые использовались для кикимор, представлявших опасность для окружающих.

А вот чего не было в подвале, так это холла. Поэтому мы Бариновым торчали в кухне, подпирая стену между плитой с кастрюлями, в которых готовился ужин, и разделочным столом. Я, конечно, могла бы спокойно посидеть в общей комнате с кикиморами, но Димка отказался составить компанию, а я решила его не бросать.

Несмотря на то, что Баринов предпочёл бы не посвящать Эрика в подробности нашей аферы, он сразу сам объяснил, что, когда и в какой дозе ввёл Корышеву. Я видела, как полыхнули от ярости глаза Эрика, когда он всё это выслушал, но разборки он оставил на потом, занялся пациентом.

С тех пор, как группа Баринова вернулась на улицу Мира, и мы доставили полумёртвого Корышева к Эрику, прошла уже пара часов.

— Вот вы где… — процедил Эрик, входя в кухню. Он остановился перед нами и мрачно уставился на Баринова.

— Как он? — хмуро поинтересовался Баринов.

— Под капельницей пришёл в сознание, — ответил Эрик. — А теперь я хочу знать, какого чёрта вы учинили?! Организм Корышева был замечательно отлажен. То, что ты сделал, совершенно недопустимо! Любое вмешательство в цикл саморегуляции для кикиморы второй группы может стать критическим. Мне что, написать докладную Карпенко? Чтобы он отправил тебя на начальный курс введения в специальность? Это уму непостижимо, Баринов, ты чем думал?!

— Это было необходимо, — угрюмо сказал тот.

— Необходимо?! — вспыхнул Эрик. — Хорошо, как знаешь. Не я буду с тобой разбираться! И не здесь!

— Эрик, — подала я голос. — Это и правда было нужно сделать. Дима спросил моего согласия, и я согласилась.

— А… — Эрик даже задохнулся. — А с каких это пор, позволь тебя спросить, у тебя спрашивают разрешения на действия, от которых зависит человеческая жизнь?!

Эрик ещё несколько секунд подождал ответа, потом схватил меня за руку и потащил вон из кухни. В своём закутке он толкнул меня на табурет, сам навис сверху, упираясь кулаками в столик с ноутбуком.

Я всё ждала, что он скажет. Но Эрик, помолчав немного, отчаянно и заковыристо матюгнулся. Он может, вообще-то, когда ситуация патовая. Когда что ни сделай, что ни скажи — всё бессмысленно.

— Как ты могла?! Я был уверен, что уж кто-кто, но ты никогда не сделаешь ничего им во вред. Как же так?!

— Нам некогда было ждать, когда Корышев выйдет из кокона! Он что-то знает о Максе.

— О каком ещё Максе?! — раздражённо бросил Эрик.

Я подняла голову, взглянула ему в глаза.

— О моём Максе. О Серове.

Эрика можно, конечно, подкалывать, сколько угодно. Говорить ему, что пора поумнеть, повторять, что он за деревьями леса не видит и не замечает очевидных вещей. Да, обычно он настроен только на ту волну, которая в данный момент важнее всего, а все другие пропускает мимо. Но если он хочет разглядеть, он видит.

— Вот оно что… — процедил Эрик, с трудом сдерживаясь.

— Я люблю Макса.

— И ты думаешь, это тебя оправдывает? — сурово уточнил Эрик.

— Не оправдывает, — согласилась я. — Но придётся мне как-то дальше жить вот так, без оправдания.

— Моя сестра тоже любила. Она погибла ради твоего отца, но людей не пытала.

— Хорошо, в следующий раз я так и сделаю.

— Что сделаешь?

— Погибну.

— Ты совсем, что ли, рехнулась?! — рявкнул Эрик и тут же осёкся, устало закрыл глаза. — Ох, Ладка…

Он мрачно молчал, а мне стало безумно его жаль и очень стыдно.

— Эрик, прости меня, пожалуйста.

Он всё молчал, и его скулы ходили ходуном.

— Почему ты мне раньше ничего не сказала? — спросил он, наконец, уже спокойнее. — О том, что вы с Серовым?..

— Для чего было говорить?

— Хотя бы для того, чтобы я сегодня не удивился. Чтобы понимал, что происходит, и не проклинал тебя, дурочку такую…