Пуля для императора - Андрей Белянин

Он засыпал меня кучей вопросов, причём отмечу, золото Цепных Псов и могила Чингисхана интересовали его в самую последнюю очередь. Этот человек действительно был настоящим боевым генералом, героем, прошедшим свой путь к золотым эполетам через кровь и смерть всех походов, сражений и войн.

Не при штабе, корпя над картами, и не адъютантом, подающим чай какому-нибудь превосходительству, а не сходя с седла, личным примером поднимая в атаку бойцов, получая больше ран, чем наград, и ценя честь выше славы!

Неудивительно, что я рассказывал ему в деталях, числах и всевозможных подробностях обо всём, что с нами происходило. Особенно важным Павел Павлович счёл не наши достижения, а то, что мы не сумели довести до конца.

– Враг с отрезанной головой лучше! – наставительно напомнил он. – Сербы и черногорцы всегда так говорили, а вы упустили своих самых опасных противников…

Увы, кровный враг нашего Матвея, страшный янычар из Турции, тот самый, кто преследовал меня аж от самого Лондона, бесследно исчез с нашего пути в безвестной прибайкальской деревеньке. Мужики говорили, что его отослал тот самый француз, «перпиньонский мясник», куда – неизвестно, зачем – кто ж их ведает?!

Немецкий резидент в России, господин фон Браунфельс (если это, конечно, его настоящее имя) тоже сумел бежать от нас, а ведь именно он и мог быть главой заговора. Но тем не менее, я почему-то был уверен, что хоть он, конечно, важная и даже ключевая фигура, но кто-то выше им управляет.

Отторжение сибирских земель от Российской империи с помощью поднимающего голову Китая – это не однодневная, сложная и долгая затея. Да и сами китайцы, впрочем, за такую услугу будут обязаны вечно находиться под протекторатом Великобритании, Франции и Германии. Я даже выложил на стол одно из последних писем фон Браунфельса.

«Примите мои искренние сожаления о вынужденной смерти сэра Эдварда Челлендера. Тем не менее прошу понять, что на тот момент у нас не было иного выхода. Мёртвый посол был гораздо полезнее для нашего общего дела, чем живой. Он слишком любил свою дочь, вследствие чего мог совершить немало опрометчивых шагов в отношении нашего акта возмездия Цепным Псам. Обещаю, что в свой срок и час виновные в его смерти понесут заслуженное наказание…»

– Вы думаете, они убили сэра Эдварда Челлендера только потому, что он собирался убить вас? Но это же абсурдно, друг мой…

– Мне тоже так казалось, – согласился я, разомлев от коньяка, каминного тепла и давно забытого ощущения абсолютной безопасности. – Думаю, никто не хотел его смерти, но сэр Эдвард сам перешагнул некую грань, назначив мне встречу в своём доме в присутствии государя. И серьёзно сглупил, угрожая мне оружием.

– Хм, то есть, где бы потом ни нашли ваше тело, уже сам царь Александр потребовал бы самого тщательного расследования!

– И посол наверняка бы всех сдал при первом же допросе с пристрастием, – добил я.

– Да, выбивать правду у нас умеют. Англичанин не продержался бы и дня в казематах Петропавловской крепости. А наш добрый государь имеет хорошую память и очень не любит, когда гибнут его подданные. Вы правы, он бы этого не простил.

Я отхлебнул коньяка, зажмурил глаза, чувствуя, как жгучий огонь обволакивает сознание, и наконец решился:

– Боюсь, что некими силами Европы принято решение убить нашего царя Александра. И нити ведут к людям, стоящим в непосредственной близи русского трона…

– Это невозможно! – горячо воскликнул граф Воронцов. – Михаил, поверьте мне, император очень неглупый человек, те, кто его охраняет, лучше вас и меня знают свою работу. Я видел их в действии на Балканах и в Азии, каждый из них, не задумываясь, отдаст свою жизнь…

– Я знаю. Я ни на миг не сомневаюсь в их профессионализме. Но что, если рядом с императором есть человек, готовый на всё? Что, если в его ближайшем окружении находится предатель, на которого даже невозможно подумать?

– Нет! – уверенно объявил граф Воронцов. – Прошу простить мне мой пыл, но я совершенно убеждён, что никто во всей России не может желать зла царю-освободителю!

– Но эти письма…

– Мишенька, – вздохнул он, – простите, что говорю с вами таким тоном, но сын моего боевого друга – и мой сын тоже. Ваш отец уже заплатил своей жизнью за странные игры в тайный орден каких-то потомков опричников. Вот и ваши рассказы о Байкале, пещерах и золоте, это же…

Кажется, я покраснел от обиды, и Павел Павлович сменил тон:

– Нет, я вам верю! Я ни на миг не сомневаюсь в вашей правоте. Но заговор против государя от лиц из его ближайшего окружения… Это столь театрально, банально и напыщенно, что даже уже не смешно!

Я не стал спорить, просто не видел смысла. Лишь попросил при первой же возможности организовать мне встречу с царём Александром. А если он очень занят и не может меня принять, то тогда хотя бы с тем тихим чином из тайной полиции, Пятого отделения, – что угодно, не знаю, но мне крайне важно, чтобы все привезённые документы и письма попали в нужные руки.

В конце концов, кто я такой, чтобы разбираться во всех хитросплетениях политики? Скромный филолог, до сих пор не закончивший свою научную работу о бессмертной звезде английской поэзии Джоне Китсе. Собственно, именно этим я и должен заниматься.

Да, я ношу серебряный браслет ордена Цепных Псов, но это же… несерьёзно, верно? Просто дань памяти отца и естественное нежелание хоть как-то отказывать в последней просьбе моему умирающему родителю. Вы готовы осудить меня за это?

И пусть где-то в полудикой Сибири меня жёстко переклинило и мой дух стал духом великого воина на защите царского трона. По крайней мере, мне так казалось. Впрочем, не мне одному, Энни с Матвеем тоже подхватили эту странную бациллу…

Однако же сейчас, когда находимся мы в столице Российской империи, в блистательном Санкт-Петербурге, центре цивилизации, где на каждом углу стоят жандармы, где порядок на улице обеспечивается обширными силами полиции и каждый человек готов с кулаками броситься на чужака, склоняющего его к государственной измене и предательству Родины… О чем беспокоиться?

Нет, поверьте, я отнюдь не идеализирую жителей русской столицы. Они разные. Но понимаю, что за царя в единодушном порыве поднимутся столь многие, что господину фон Браунфельсу нечего ловить в этих водах…

– Конечно, наш государь спокойно разъезжает по Санкт-Петербургу без охраны, – после долгого-долгого обоюдного молчания нарушил тишину Павел Павлович. – Его с трудом удаётся уговорить на сопровождение хотя бы двух-трёх конных конвойцев, но и тех без огнестрельного оружия. Это его принцип! Александр не боится собственного народа, и народ любит его. Я готов поверить в любые политические интриги, в попытку отторжения у России части сибирских территорий, в возможное китайское вторжение, но в заговор против императора, увы, нет…

– Возможно, эти люди выдают желаемое за действительное, – согласился я, прикрывая ладонью свой бокал, мне на сегодня достаточно. – Однако было бы очень интересно знать, а кто этот таинственный «друг по переписке»? С кем общались иностранные резиденты, кто из приближённых ко двору лиц мог писать такие вещи? Ведь за одно хранение подобных писем человека можно обвинить в государственной измене.