Смута - Ник Перумов

— Да, — после краткого колебания согласился Паша. — Очень может быть. Потому что так законы физики нарушить только Он может.

Замолчали. Стас гнал машину в сгущающихся зимних сумерках.

— Сейчас домой тебя отвезём, — деловито сказал он. — К маме твоей зайдём, успокоим, если что. И вообще, как ты тут одна будешь, без нас?

«Как ты тут одна будешь?» ученики Николая Михайловича спрашивали постоянно. Заботились о ней, оберегали, помогали; каждый раз спрашивали, не страшно ли ей одной в пустой квартире Онуфриевых, куда Юлька иногда заходила после уроков, под предлогом, что «просили приглядывать»?..

Но Юлька как раз ничего не боялась. Одиноко порой бывало, но страшно — никогда. И кашеварить на себя научилась, и вообще — мама порой тоже в командировки ездила, так что позаботиться о себе Юлька всегда могла.

Одиноко — потому что маму Юлька, конечно, любила, но и посвятить в Тайну никак не могла. Во всяком случае, пока. Тянула, откладывала разговор, а сама всё думала — как там, в 1916-ом, что с кадетами (точнее, уже офицерами и студентами), что с ба и с дедом, что с Игорьком, что, в конце концов, с дядей Серёжей?..

…А полковник Петров о пропавшем тов. Никанорове не забыл. И явился в школу прямо к Юльке.

Бедная Эльвира Николаевна самолично прибежала, выдернула Юльку с урока математики; не только уступила полковнику свой кабинет, но выгнала всех и из «предбанника», плотно прикрыв все двери.

— Здравствуй, Юля.

— Здравствуйте… товарищ полковник.

— Хорошо, что хоть ты меня «гражданином начальником» не величаешь, — улыбнулся Петров. — Юля, я с тобой буду говорить, как со взрослой, без скидок. Ты нам можешь очень помочь; это связано с твоим родственником, Сергеем Никаноровом.

— А что ж с ним? Он тут появился, в школу приходил, — не моргнув глазом, заявила Юлька. — Очень-очень сердитый, не знаю уж почему!

— А потом? — мягко поинтересовался полковник.

— А потом я ему позвонила, — Юлька вспомнила наставления Стаса: «по крупному не ври, там, где легко проверить!».

— Зачем?

— Он… злой был очень.

— И ты решала с ним поговорить?

— Решила.

— И поговорила?

— Поговорила. Он во Всеволожск ездил, а я с ним.

Петров кивнул.

— Всё так. И как же ты решилась?

— А чего мне бояться? — нахально сказала Юлька. — Он же мой родственник, хотя дядя не родной, а двоюродный.

— Гм. Ну, допустим. А потом?

— Мы поговорили… по пути. А потом ученики профессора Онуфриева меня домой отвезли.

— И Сергей Никаноров не сказал, где же он пребывал всё это время? Почему исчез с работы, почему не выходил на связь?

— Не говорил, — ответила Юлька чистой правдой. Дядя Серёжа и впрямь ведь не говорил, что, был, мол, в другом временном потоке! Поджилки у неё, конечно, всё равно тряслись; и ей вдруг очень-очень захотелось оказаться там, на Каменноостровском(а не Кировском) проспекте.

— А о чём же вы разговаривали, если не секрет?

— Я спрашивала, почему он такой сердитый. На меня сердится, на маму…

— И почему же?

— Мы живём неправильно.

— А как правильно?

— Своим трудом всего добиваться. А нам вот квартира по наследству досталась.

— Да, — кивнул полковник. — Могу только поздравить. А куда уехали профессор Онуфриев с супругой, вы не обсуждали?

— Нет. И я не знаю, куда точно они уехали. Говорили, что в санаторий какой-то.

— Так надолго?

— Так они же старенькие какие!

— В общем, ничего интересного вам гражданин Никаноров не рассказал?

Юлька помотала головой. И добавила:

— Он всё равно сердитый очень. Словно хочет с кем-то поругаться, неважно, по какому поводу. Просто хочет. Точно неприятности у него ужасные.

— Неприятности у него действительно есть, но исключительно по его собственной вине и далеко не такие, что невозможно разрешить. Вот, Юля, возьми мой телефон. Будешь говорить с… дядей Серёжей, скажи ему, пусть не скрывается, а позвонит прямо мне и все его проблемы будут решены. Хорошо?

— Конечно, — легко согласилась Юлька. И в самом деле, чего не пообещать? Особенно, если с дядей Серёжей она встретится в таком месте, откуда полковнику дозвониться невозможно при всём желании?

…Стас, Михаил и Паша тоже уволились с работы. Рассказ Юльки про Петрова восприняли очень серьёзно, разработали целый план по уходу; сама машина устроена была ими глубоко в лесах Карельского перешейка, там, где не было никаких дотов линии Маннергейма, во все времена привлекающих любопытный народ. Подвал старой-престарой финской кирпичной кирхи, давно заброшенной и полуразрушенной. Осталась только часть стен, смотреть совершенно не на что.

Но зато уцелел подвал, где теперь и стояла тщательно собранная машина переноса, а рядом — дизельный генератор с аккумуляторами, которые хозяйственный Стас раздобыл где-то «слева».

— И никаких тебе счетов за свет, — Михаил, пыхтя, отвалил тяжеленную стальную плиту, закрывавшую вход. — Всё запомнила, Юляш? Давай, запускай.

Пришлось ждать, когда если не сойдёт, то хотя бы слежится-осядет снег, дабы не оставлять следов.

— Мы-то все ждём, когда ты безо всякой машины туда-сюда ходить сможешь, — улыбнулся Стас.

— Смогу, — упрямо сказала Юлька. — Вот увидите, смогу!

…Какое-то время пришлось ждать, пока всё «раскрутится», а «напряжённость достигнет нужного уровня». Стас, Паша и Михаил стояли молча, одетые «по времени места назначения».

И, когда огоньки наконец мигнули, Юлька ощутила — да, вот оно, дорога открывается.

Теперь предстояло всего лишь оттолкнуться от реальности.

В доме по Каменностровскому проспекту, роскошном доме с курдонером, в квартире номер 21, зазвонил звонок.

Молодая горничная в опрятном сером платье и белых перчатках сняла трубку.

— Степан Евграфыч? Что там? До хозяев пришли? Трое и девочка с ними? Сейчас доложу…

— Открывайте, Машенька, открывайте скорее! Это наши, мы их ждём… — Мария Владимировна выглянула из дверей гостиной.

После объятий и поцелуев (даже Игорёк, расчувствовавшись, вдруг чмокнул Юльку в щёку, после чего ужасно смутился) сели, как положено у русских людей, «поесть с дороги».

Подавали телятину, дичь, буженину, пироги; к чаю вынесли фрукты.

— Вот почему у проклятых буржуинов клубника зимой — пожалуйста? — Стас уплетал за обе щёки.

— А народ в это время голодает, как писали в наших учебниках, не забывай, — Паша наставительно поднял палец.

— Голодает тот народ, который работать не хочет, — резко сказал профессор. — Мы вот горничной нашей хорошо платим, как квалифицированному рабочему на заводе, потому что работа у неё трудная, а Маша старается, место ценит и отношение… Но, дорогие мои, это неважно. Дела наши тут — отличны, и даже Сережа Никаноров их испортить не смог.

Юлька встрепенулась, забыв на время даже о мороженом с вишнями.

— Я, я не знала, как лучше будет… Вот, простите, если что-то не так, но…

— Милая моя, — бабушка встала, обняла