Волчица и Охотник - Ава Райд

– Тогда это арэнъя, – говорит Доротъя, вытянув шею, чтобы лучше разглядеть. В её глазах загорается блеск надежды, отчего я испытываю и подозрение и печаль. – Стоит две дюжины серебряных, может, даже больше. Я видела золотую монету лишь однажды.

Хмуро смотрю на неё, ожидая какого-нибудь злого замечания. Жду, когда она обвинит меня в воровстве или ещё каком языческом грехе. Но женщина лишь задумчиво смотрит на меня, подперев рукой подбородок.

– Долгое время у нас здесь вообще не было монет, – говорит она. – Потом, несколько лет назад, пришли купцы из Кирай Сека и скупили все наши шкуры, рога и шерсть. Купцы сказали, что купят все товары, какие у нас есть, но заплатят нам серебром. И нам пришлось ждать, пока вернутся те купцы, потому что в других землях серебро не принимали, а они с каждым годом брали с нас всё больше и больше за свои товары.

Внутри зарождается тихое неприятное чувство.

– Это были купцы короля?

Доротъя кивает.

– Однажды я видела человека с такой монетой. Странные знаки и всё такое. Он был из Йехули. Но не купец… сборщик податей.

Смысл её слов доходит до меня не сразу.

– Вы встречали человека с такой же монетой, как у меня?

– Да, – отвечает Доротъя, морща лоб.

Не в силах скрыть нетерпение, подаюсь вперёд.

– Вы узнали его имя?

– Нет. Знаю лишь, что он был сборщиком податей из столицы. Когда он пришёл, то забрал половину нашего серебра и даже коврик из телячьей кожи. Король держит этих Йехули при себе, точно змей в мешке, и раз в год выпускает и натравливает их на нас.

Сжимаю монету в кулаке. Её слова вызывают во мне какую-то непонятную боль, но не знаю, имею ли право чувствовать себя обиженной из-за пренебрежительного отношения к Йехули.

– Похоже, вы должны винить короля за то, что сразу навязал вам свои монеты.

– Купцы сказали, что все соседи Ригорзага сейчас используют золото и серебро для покупки и продажи, – отвечает Доротъя. – Король Янош хочет следовать их примеру и чеканить собственные королевские монеты.

Я никогда не думала о соседних с Ригорзагом странах – Фолькстате на западе и Родинъе на востоке. Просто очередные патрифиды, со своим наречием, но тем же благочестивым отвращением. Пока я ломаю голову над словами Доротъи, она уходит. Бесшумно проскальзывает в небольшую толпу жителей, собравшихся у костра, чтобы погреть руки. Койетана среди них нет. Думаю, что же за староста целыми днями сидит в своём шатре, закутанный в телячьи шкуры, пока его крестьяне возделывают поля и пасут своих нервных овец. Видимо, тот же, что отказывается от помощи Охотника.

Гашпар выходит из-за загона серых коров, с луком на плече и пустыми руками. Его неудача на охоте должна бы доставить мне какую-то извращённую радость, но мои губы лишь поджимаются при его приближении, словно я укусила подгнивший кусок.

– Ты поджарила кролика? – спросил Гашпар, носком сапога ткнув крошечные кости у моих ног.

– Да. Это была хорошая тренировка перед работой на кухне в замке графа Коронена.

– Ты ужасно упрямая, – говорит он.

– Ты – ничуть не лучше.

Гашпар чуть склоняет голову.

– В любом случае нет смысла спорить на каждом вздохе. Природа нашей сделки, к сожалению, такова, что мы принадлежим друг другу.

Он немного краснеет на этих словах. Чувствую, как пальцы ног в сапогах у меня чуть поджимаются. Гашпар подбирает слова тщательно и придирчиво, как я бы прочёсывала деревья у Кехси в поисках самого большого и наименее побитого яблока. Интересно, почему именно эти слова он выбрал сейчас? Возможно, он лишь проявляет свою отвратительную разумность, как всегда, но мой собственный разум спотыкается о мысль, что мы связаны.

Тяжело вздыхаю. Губы чуть дрожат, когда я пытаюсь не скривить их гневно.

– В таком случае, полагаю, ты хочешь, чтобы я тебя накормила.

Кажется, он почти улыбается, но сдерживается. Улыбка на его лице выглядела бы странно и пугающе, как у волка, пытающегося танцевать, или у медведя, дёргающего струны кантеле.

– Доротъя тебя бранила? – спрашивает он.

В его голосе слышатся нотки беспокойства, а может, мне только кажется.

– Нет, хоть и бросила пару ядовитых слов о Йехули.

Гашпар вскидывает голову:

– Не понимаю, как ей удалось угадать твоё происхождение. В твоей внешности не так уж много от Йехули.

– Она и не угадала. Но узнала монету моего отца, – поднимаю на него взгляд, вспоминая выгравированный профиль короля Яноша с тусклыми глазами и безвольным подбородком. Глаз Гашпара яркий, взгляд острый, а челюсть – резко очерченная, как линия клинка. Должно быть, в нём больше от матери. – А что, у Йехули какая-то особенная внешность?

– Многие говорят, что да. – Он чуть пожимает плечами, всё ещё не сводя с меня взгляд. – Может, дело в форме носа или лба. При дворе было несколько мужчин из Йехули – сборщики податей и ростовщики. Ни у кого из них не было ни твоего носа, ни твоего лба, ни уж точно – твоих глаз.

Смаргиваю.

– Моих глаз?

– Да, – коротко с нотками смущения отвечает он. – Ярко-зелёных.

В животе у меня словно пульсация тысячи крохотных крыльев – ощущение странное, но не неприятное.

– Значит, и у мерзанцев есть что-то особенное во внешности?

Гашпар замолкает. Интересно, не слишком ли я настаиваю, не лопнет ли этот миг покоя между нами, словно верёвочный мост над бурлящими водами. Через паузу он отвечает:

– Не знаю. Единственной мерзанкой, которую я встречал, была моя мать.

– И ты на неё похож?

Почему-то мне хочется притвориться, что я не изучала золочёное изображение лица его отца, не сравнивала с его собственным, отмечая их многочисленные отличия.

– Так говорят. – Его голос звучит абсолютно ровно, словно ответ давно выучен и отточен. – На вкус отца, у меня неправильный цвет лица. Один из графов предложил мне провести год в помещении, чтобы посмотреть, улучшит ли это мою внешность.

Его слова почти вызывают у меня смех, но я проглатываю. Не уверена, что он поверил бы, что этот смех был знаком солидарности, моего раздражения от чужой глупости, а не насмешкой над его болью. Наконец Гашпар отводит взгляд, смотрит на собравшихся у костра жителей деревни. Теперь их больше, чем раньше. Спины согнуты от тяжёлого дня в поле, и неразборчивые слова пронизаны усталостью.

Небо омылось тёмно-фиолетовым, став цвета всё ещё саднящего синяка. Розовые и золотые полосы тянутся вдоль горизонта, аккуратные, как следы плети у меня на бёдрах. Буйство красок заката потрясает меня – в Кехси мы видели лишь кусочки фиолетового света