Ювелиръ. 1808 - Виктор Гросов

Моя экскурсия закончилась у подножия широкой дубовой лестницы, ведущей в мастерскую. Гости, осмелевшие под монаршим присутствием, обступили нас плотным кольцом. Довольная Мария Фёдоровна с улыбкой принимала восторги, однако в воздухе вокруг императора что-то изменилось. Его публичная роль была сыграна.

— Матушка, — произнес он тихо, — ваше любопытство к прекрасному, я вижу, удовлетворено. Теперь позвольте мне удовлетворить свое — к ремеслу. Мастер, я хотел бы взглянуть, где рождаются эти замыслы.

Это прозвучало как приказ. Императрица, уловив перемену в настроении сына, лишь коротко кивнула.

— Прошу, Ваше Величество, — я склонил голову, указывая на лестницу.

Вдвоем мы поднимались по лестнице. С каждой ступенькой шум голосов внизу таял, тонул в толще дубовых перекрытий. Мир сузился до этого лестничного пролета, до скрипа моих башмаков и поступи.

Я открыл дверь в свой кабинет. Ничто здесь не напоминало о роскоши первого этажа. Здесь все подчинялось работе: огромный чертежный стол у окна, заваленный эскизами и листами с формулами; на полках — ряды банок с минералами и образцы металлов. В воздухе стоял запах древесного угля, масла и остывшего металла.

Александр вошел и комната стала вдвое меньше. Он медленно прошелся по кабинету, взял со стола сложную латунную шестерню, забракованную мной из-за микроскопического дефекта. Повертел ее в пальцах, его ноготь с тихим скрежетом прошелся по идеально выточенным зубцам. Его молчание нервировало.

Наконец он остановился у стола, спиной ко мне, глядя в темное окно, где отражались свет лампы и две наши смутные фигуры. Внизу виднелись гости.

— Ваши успехи впечатляют, мастер. Вы умеете заставить говорить о себе. Весьма полезное качество.

Я молчал. Вряд ли это похвала.

— Но казна ждет, — продолжил он, не оборачиваясь. — Я дал вам время освоиться. Оно вышло. Как продвигается работа над… моим заказом?

Вот и главный вопрос. Вся эта мишура с его визитом — всего лишь прелюдия.

— Замыслы готовы, Ваше Величество, — ответил я. — Все расчеты проверены. Машина, которую я спроектировал, будет способна наносить узор такой сложности, что подделать его будет невозможно в ближайшие сто лет.

— Замыслы, — он медленно обернулся. — Замыслы — это дым, мастер. Мне нужен огонь. Мне нужен металл. Когда я увижу станок?

Я сделал глубокий вдох, собираясь с духом.

— Никогда, Государь. Если я буду строить его с теми людьми, что есть в Петербурге.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он ждал пояснений.

— Не поймите меня превратно. Мои мастера, как и лучшие механики с верфей, — золотые руки. Они могут выточить любую деталь по чертежу. Но эта машина… — я запнулся, подбирая слова, — она требует понимания на уровне чутья. Здесь нужно ловить не десятые, а сотые доли дюйма. Чувствовать, как поведет себя сталь при закалке. Мои чертежи для них — письмена на чужом языке. Они могут их скопировать, но не прочесть. И в итоге мы получим красивый мертвый механизм.

Я замолчал. Пусть осознает масштаб проблемы.

— И что же вы предлагаете? — не знаю где было холоднее — на улице или в его голосе. — Привезти мастеров из Англии?

— Нет, Ваше Величество. Зачем искать за морем то, что, возможно, есть у нас под рукой? Мне нужен соавтор. Гений. Человек, для которого шестерня — это буква, а сложный станок — целая фраза. Человек, способный мыслить металлом, чувствовать его напряжение, его душу. Тот, кто сможет взять мою идею, опережающую век, и вдохнуть в нее жизнь.

Император смотрел на меня долго, изучающе. Я выдержал этот взгляд. Скрывать было нечего — я действительно не мог построить эту машину один.

Наконец, на его тонких губах промелькнула тень улыбки — не улыбка, а лишь ее призрак.

— Вы просите у меня гения, мастер, — произнес он тихо. — Забавно. Гении — товар штучный, и они редко приходят по приказу. — Он обернулся к окну всматриваясь в толпу посетителей. — Но, возможно, вам повезло. Пойдемте.

Развернувшись, он вышел из кабинета, не дожидаясь меня. На мгновение я завис, пытаясь осознать сказанное, и тут же поспешил за ним.

На лестнице мир снова хлынул на меня шумом голосов, хрустальным звоном бокалов, обрывками музыки. Я шел за ним, как лунатик, не видя лиц и не слыша слов. Что он задумал?

Толпа в зале расступилась перед ним. Люди кланялись, дамы делали глубокие книксены, но император, казалось, не замечал никого. Он шел прямо, к самому центру зала — к постаменту с парящей маской.

И там, спиной к нам, стоял седой, суровый старик в потертом простом сюртуке. Он был островком тишины и сосредоточенности посреди этого бурлящего светского моря, полностью игнорируя и блеск бриллиантов, и шепот гостей. Сцепив руки за спиной, чуть наклонив голову, он изучал мою конструкцию, пытаясь разгадать секрет ее левитации, проследить путь невидимых струн, вычислить расположение зеркал.

— Иван Петрович, — позвал старика Александр.

Старик вздрогнул и медленно, с неохотой, оторвался от созерцания. Когда он обернулся, я увидел его морщинистое лицо. Руки рабочего, с въевшейся в кожу металлической пылью. И глаза — выцветшие, усталые, но с острым, цепким зрачком, который смотрел на мир, как свежезаточенный штихель.

Увидев императора, он не выказал ни подобострастия, ни страха. Нехотя поклонился в рамках дозволенных этикетом и крякнул.

— Ваше Величество. Какими судьбами?

— За делом, Иван Петрович. За важным государственным делом, — ответил Александр. Я впервые услышал от него почти отеческие нотки. — Позвольте представить вам человека, чьи замыслы, я уверен, покажутся вам достойными вашего ума.

Сам император меня представляет — это не слишком ли?

Иван Кулибин, а это был именно он, медленно перевел взгляд с императора на меня.

Взгляд его как прикосновение точнейшего измерительного инструмента, который не замечал ни модного сюртука, ни прически, а смотрел глубже, оценивая конструкцию, ища изъяны.

Я произнес:

— Иван Петрович, за честь посчел бы…

Он не дал мне договорить. Его взгляд сперва скользнул по моим рукам — гладким, без мозолей, рукам теоретика, — а затем обвел презрением зал, полный праздных богачей. Губы скривились в горькой усмешке.

— Так вот ты какой, самобеглых колясок сочинитель, — проскрипел он. — Я твое письмишко получил. Читал. Думал, может, хоть один путный человек в столице сыскался, что о деле мыслит, а не о барышах. А ты…

Он помолчал, словно подбирая самое точное, самое обидное слово. Его взгляд остановился на парящей маске,