Двадцать два несчастья. Том 7 - Данияр Саматович Сугралинов

Я вспомнил, как Полина переживала, чтобы ей вернули корзинки, и кивнул: да, мать права.

— Это во-первых, — продолжила объяснять она. — А во-вторых, оставь возле этих пустых банок, например, коробку хороших конфет. И напиши записку, мол, спасибо большое за молоко, но я еще предыдущее не съел, пока нового не надо. А вот вам ответная благодарность от меня — конфеты.

— Правильно, сынок, — подтвердил Серегин отец. — Таким образом ты и отдарился, и больше этому человеку ничего не должен. Можно было бы, конечно, и спиртное взять. Но спиртное мужики могут с дороги увидеть и запросто свистнуть, а вот конфеты вряд ли.

— Но коробка конфет стоит дешевле, чем двенадцать литров молока, — прикинул я.

— Так две коробки положи. Или в пакет добавь еще что-нибудь: банку кофе и хороший чай.

— В общем, надо будет подумать, — согласно кивнул я.

Поблагодарил родителей за подсказку, потом проверил у матери глаз, а затем мы вкусно пообедали борщом и рыбой с пюрешкой.

Во время трапезы Вера Андреевна спросила:

— Сынок, а вот эта женщина, которая тебя спрашивала, пока мы с отцом на рынке были…

— Ты о ком, мам? — не понял я. — Напомни.

— Да та, что сказала, будто она сестра Наташи? Ты…

И она оборвала сама себя. Я заметил, что под столом Николай Семенович наступил ей легонько на ногу.

Эмпатический модуль подсказал, что она корит себя за напоминание о погибшей невесте, но в то же время тревожится обо мне, и я не стал выяснять подробности. Пока.

— Не беспокойся, мама, — просто сказал я. — Обязательно разберусь с этим вопросом. Думаю, там ничего страшного. Может, ей какие-то фотографии нужны или еще что. Если ей так надо, она меня найдет.

— У меня где-то был записан ее телефон, — опять пискнула Вера Андреевна, отмахнувшись от тайных яростных жестов Николая Семеновича.

— Так ты поищи его, мама, и потом позвони мне и продиктуй, — попросил я. — Вдруг что-то срочное. Мало ли.

— Но сынок… — начал было Николай Семенович, но я пресек их тревоги:

— Нечего постоянно закрывать глаза на это. Не просто же так она меня искала? Значит, если проблема существует, нужно ее сразу решить и забыть об этом. А если всю жизнь прятаться — то что это за жизнь тогда будет⁈

Родители заулыбались и успокоились. На том и порешили. Больше к этой теме мы не возвращались.

* * *

После визита к родителям я заехал домой, оставил пустые вымытые банки, переоделся в свой единственный приличный костюм, который мне уже стал слегка маловат в плечах, и отправился к галерее, по пути заскочив в цветочный у дома.

Машину брать не стал, потому что надеялся, что мы с Анной Александровной потом пойдем в ресторан, и, вполне возможно (да не то что вполне возможно, а стопроцентно), там придется немного выпить. Садиться выпившим за руль — ну, такое себе. Возьму лучше такси. Ехать было не так далеко, но на улице довольно промозгло, поэтому я так и поступил.

Насчет ресторана и всего прочего я мог себе и нафантизировать, но на продолжение вечера настроен был твердо, ибо природа настойчиво требовала свое. Стыдно признаться, но по утрам и… Впрочем, ни к чему в такие детали вдаваться, мужчины поймут. В общем, если понравившаяся мне Анна Александровна будет не против, я всеми пятью конечностями за. А так оно или нет, пойму и без Системы.

Я приехал первым и чуть раньше шести. Стоял и глупо улыбался, выговаривая себе за фривольные мысли: «Ай-ай-ай, Епиходов, как низко ты пал! Видел-то эту женщину всего пару — тройку раз, и то в суде, а уже надеешься совратить беззащитную служительницу правосудия!» Но я все-таки пожил, а потому нутром чуял, когда что-то светит, а когда можно даже не надеяться. Этот случай был из первых.

Анна Александровна опоздала буквально на пять — шесть минут, поэтому я даже не успел замерзнуть. Она тоже выскочила из такси, аккуратно поправив на себе бежевую дубленку, и при виде меня глаза ее вспыхнули.

— Здравствуйте, Анна Александровна, — улыбнулся я. — А это вам.

И протянул ей букетик бледно-желтых орхидей.

— Какая прелесть! — искренне обрадовалась она. — Тогда давайте пойдем побыстрее в галерею, а то им холодно. Орхидеи этого не любят.

Мы вошли в галерею, разделись в гардеробной и поднялись наверх.

— Может, сразу посмотрим на «Трепет мимозы»? — предложил я, мечтая поскорее закруглить все это действо и перейти к следующему пункту программы. — Насколько мне известно, это самая сильная работа Леонарда Парового. И я считаю, что именно от нее надо начинать рассматривать все остальное.

— Да, конечно, — не стала спорить со мной Анна Александровна, бережно прижимая к груди цветы.

Мы сразу двинулись в центральную часть зала. Уверенным ледоколом я рассекал жиденькую толпу любителей авангардной живописи и вел судью вперед.

Когда мы остановились перед этой ужасной мазней, я едва сдержал мучительный вздох. Примиряло меня с творчеством Леонарда Парового только присутствие Анны Александровны, которая сегодня была чудо как хороша: брючный костюм цвета увядшей розы, белоснежный топ, нитка жемчуга на длинной шее, которую хотелось разглядывать бесконечно, волосы, уложенные так, словно она только что встала с постели или же шла под порывами ветра, но, если присмотреться, видно, что на такую укладку ушел не один час. А главное — чистое лицо с естественным макияжем, тонкие скулы, мягкая линия подбородка, и кожа, которая, казалось, светится изнутри.

Все это создавало образ эдакой аристократки, которая инкогнито решила посетить выставку, чтобы полюбоваться творчеством Леонарда Парового. И этот умелый макияж, нарочито небрежная прическа с темными прядями, скользящими по виску, делали ее столь юной и беззащитной, что даже и не скажешь, сколько ей лет на самом деле. А так-то я помнил, что она старше меня. Но сейчас, без очков, без мантии, без судейской брони она выглядела лет на тридцать и производила сногсшибательное впечатление. Я искоса любовался ею, ловя себя на том, что забыл сделать вдох, совершенно позабыв о Леонарде Паровом и его творчестве.

Анна Александровна несколько раз ловила мой восхищенный взгляд, и ей это явно нравилось. Она загадочно улыбалась,