Валис - Филип Киндред Дик

Изначальный план Единого теперь можно осуществить, только разделив гипервселенную I на две здоровые гипервселенные, которые превратят голографическую вселенную в действующую обучающую машину, какой она и должна быть. Для нас настанет то, что мы привыкли называть Царством Божьим.

В реальном времени гипервселенная II пока остается живой – «Империя бессмертна». Но в вечности, где существуют гипервселенные, она была уничтожена – в силу необходимости – здоровым близнецом, нашим защитником. Единый скорбит, поскольку любил обоих близнецов, следовательно, информация Вселенского Разума содержит трагическую историю о смерти женщины, генерируя душевные страдания и муки во всех существах голографической вселенной. Этому придет конец, когда здоровая гипервселенная разделится, и наступит Царство Божье.

Эта трансформация – от Века Железного к Веку Золотому – в реальном времени сейчас идет, в вечности же она полностью завершена.

Вскоре Шерри по горло сыта была Жирным, день и ночь корпящим над своей экзегезой, а еще он взбесил ее, попросив выделить часть своего пособия на оплату квартиры – по решению суда, Жирный должен был регулярно выплачивать кругленькую сумму Бет и Кристоферу.

Шерри подыскала себе квартиру, которую ей, как раковой больной, согласились оплачивать власти Санта-Аны, и собиралась жить там, не заботясь о счетах и о том, что приготовить Жирному на обед. К тому же она могла бы встречаться с другими мужчинами, что Жирный категорически не приветствовал, когда они с Шерри жили вместе. Однажды вечером, когда Жирный впал в ярость, увидев, как Шерри входит в дом под ручку с каким-то типом, она взорвалась:

– Да плевала я на все!

Жирный пообещал больше не возражать против встреч Шерри с другими мужчинами и не просить ее помощи в оплате квартиры, хотя у самого Лошадника к тому времени на банковском счету осталось всего девять долларов.

Это не помогло, Шерри была непреклонна.

– Я съезжаю, – сообщила она Жирному.

Когда Шерри уехала, Жирному пришлось поднапрячься, чтобы купить мебель, тарелки, телевизор, столовые приборы, полотенца – всё, поскольку он пришел к Шерри практически в чем был и надеялся, что ее домашней утвари хватит на них обоих. Разумеется, Жирному без Шерри было одиноко – апартаменты с двумя спальнями и двумя ванными наводили на него тоску. Друзья встревожились и пытались подбодрить его. В феврале Жирного бросила Бет, а вот теперь, в сентябре, от него ушла Шерри. Жирный опять начал медленно умирать. Он все время проводил за пишущей машинкой или с тетрадкой и ручкой, продолжая экзегезу – единственное, что осталось в его жизни.

Бет уехала в Сакраменто – за семь сотен миль, чтобы оградить Кристофера от встреч с Жирным. Он уже опять начал подумывать о самоубийстве, но не слишком много – понимал, что это не понравится Морису, и тот заставит его составлять очередной список.

Что всерьез беспокоило Жирного, так это предчувствие, что ремиссия Шерри вскоре закончится. Посещения занятий в колледже Санта-Аны и работа в церкви совсем вымотали ее. Каждый раз, встречая Шерри – а он старался делать это как можно чаще, – Жирный отмечал, какой она стала худой и изможденной. В ноябре Шерри подцепила грипп и теперь постоянно кашляла и жаловалась на боли в груди.

– Засраный грипп! – говорила Шерри.

В конце концов Жирный отвез ее к врачу сделать рентген и анализ крови. Он знал, что стадия ремиссии закончилась – Шерри едва волочила ноги.

В тот день, когда Шерри узнала, что рак вернулся к ней, Жирный был рядом. Поскольку доктор назначил прием на восемь утра, Жирный не спал всю ночь. Просто сидел и ждал. Он отвез Шерри к врачу вместе с Эдной, старинной подругой Шерри. Жирный с Эдной ждали в приемной, пока Шерри общалась с доктором Аппельбаумом.

– Обычный грипп, – сказала Эдна.

Жирный не ответил. Он знал. Тремя днями раньше они с Шерри заходили в бакалейную лавку, и Шерри едва переставляла ноги. Так что Жирный знал наверняка и, сидя рядом с Эдной в приемной, боялся, что сейчас разрыдается, такой его охватил ужас. Невероятно, но именно сегодня был его день рождения.

Шерри вышла из кабинета доктора Аппельбаума, промокая глаза клинексом. Жирный и Эдна вскочили как раз вовремя, чтобы успеть подхватить Шерри, когда она падала на пол со словами: «Он вернулся, рак вернулся».

Теперь рак был в лимфатических узлах на шее и в виде опухоли в правом легком, которая мешала Шерри нормально дышать. В ближайшие сутки Шерри предстояло начать принимать сеансы химиотерапии и облучения.

Эдна была потрясена.

– Я не сомневалась, что это обычный грипп. Я хотела, чтобы Шерри поехала в Мелодилэнд и свидетельствовала, что Иисус излечил ее.

Жирный промолчал.

Можно, конечно, сказать, что к тому моменту у Жирного не было никаких моральных обязательств по отношению к Шерри. По совершенно пустой причине она ушла, оставив одного в тоске и отчаянии наедине с бесконечной экзегезой. Все друзья Жирного говорили ему об этом. Даже Эдна ему об этом говорила, когда Шерри не было рядом. И все же Жирный по-прежнему любил ее. И попросил ее вернуться, чтобы он заботился о ней – ведь Шерри так ослабла, что уже не могла готовить, а с началом химиотерапии ей должно было стать еще хуже.

– Нет, спасибо, – безжизненным голосом ответила она.

Как-то раз Жирный отправился в ее церковь и поговорил с отцом Ларри. Он просил Ларри надавить на власти с тем, чтобы к Шерри приставили кого-нибудь готовить еду и убирать квартиру (ему Шерри не позволяла). Ларри пообещал, но ничего не изменилось. Жирный опять отправился к нему с просьбой, даже не выдержал и разрыдался.

Ларри ответил загадочной фразой:

– Я уже выплакал по ней все слезы, которые собирался выплакать.

Жирный не мог понять, значит ли это, что у Ларри перегорели от горя предохранители, или он сознательно, из чувства самосохранения, ограничил степень своего горя. Жирный и по сей день не знает наверняка.

У самого Лошадника горе достигло критической массы. Шерри положили в больницу. Навещая ее, Жирный видел на больничной койке маленькую грустную тень вдвое меньше той Шерри, к которой он привык. Тень захлебывалась кашлем, в ее глазах застыли боль и отчаяние. Жирный после этих визитов не мог садиться за руль, и домой его отвозил Кевин. Кевин, неисправимый циник, от горя едва мог говорить. Раз они ехали молча, и тут Кевин воспользовался единственным способом, каким мужчинам дозволяется выказать свою любовь друг другу. Он похлопал Жирного по плечу.

– Что же мне делать? – простонал Жирный.

Это означало: «Что же мне делать, когда она умрет?».

Он в самом деле любил Шерри, несмотря на ее плохое отношение – а ведь все друзья видели, что она себе позволяла. Что до Жирного – он никогда не замечал этого, да и не старался замечать. Сейчас он мог думать лишь о том, что Шерри лежит на больничной койке, а по ее телу распространяются метастазы.

Ночами Жирный делал то единственное, что еще ему оставалось – писал экзегезу. И дошел до важного момента.