Ложная девятка. Том девятый - Аристарх Риддер

— Одиннадцатый век, — сказал я, когда мы остановились перед белыми стенами с золотыми куполами. — Старше Барселонского кафедрального собора.

— Серьёзно? — удивился Карраско.

— Да, именно так

Шустер внимательно разглядывал архитектуру.

— Похоже на византийские церкви. Видел такие в Греции.

— Правильно. Византийское влияние. Русь крестилась по византийскому обряду.

Мы зашли внутрь. Мозаики, фрески, Сейчас это музей а не храм но всё равно мои партнеры по команде как-то внутренне подобрались. Сейчас к религии в Европе относятся по другому и церкви под стриптиз клубы не переделывают. Так что даже не смотря на музейный статус собора отношение к нему у моих «подопечных» было правильное.

Испанцы-католики с интересом разглядывали иконостас, у них немного по другому

— У нас алтарь открыт, — заметил Мигели. — А здесь спрятан за стеной.

— Я вообще в этом не силён но у нас говорят в чужой монастырь со своим уставом не суйся. У нас так, у вас по другому.

Круифф стоял в стороне, молча разглядывая фрески на стенах. Для голландца-протестанта это всё было ещё более чуждым, чем для испанцев-католиков. Но я видел, что он впечатлен.

Пожилая смотрительница в синем халате подошла к нам.

— Экскурсия? — спросила она. — Могу рассказать, если нужно.

— Спасибо, мы сами, — ответил я.

Она пригляделась ко мне. Глаза её расширились.

— Подождите… Вы же Сергеев? Футболист?

— Да.

— Ой, батюшки! — Она прижала ладони к щекам. — А я вас в «Футбольном обозрении» видела! Вы же теперь в Испании играете?

— Да, в Барселоне.

— И привели испанцев в наш собор! — Она расцвела. — Вот это правильно! Пусть видят, какая у нас красота! Пусть знают!

Она погрозила пальцем Линекеру, который ничего не понял, но на всякий случай улыбнулся.

— А завтра, — она понизила голос, — вы уж наших-то не очень обижайте. Динамо всё-таки.

— Постараюсь, — дипломатично ответил я.

На выходе из собора меня снова остановили. Пожилая женщина с внуком.

— Сыночек, это же Сергеев! Тот самый! Смотри, смотри!

Мальчик лет десяти смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Я присел, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и протянул руку. Он торжественно её пожал.

— Я тоже буду футболистом, — сказал он. — Как вы.

— Тренируйся, — улыбнулся я. — И всё получится.

* * *

Андреевский спуск встретил нас запахом краски и кофе.

Узкая улочка, брусчатка, художники с мольбертами. Несмотря на ноябрь, они стояли на своих привычных местах, продавали картины, рисовали портреты прохожих. Тут же лоточники торговали сувенирами: матрёшками, расписными тарелками, вышитыми рушниками.

— Это как Монмартр в Париже, — сказал Шустер. — Только меньше.

— И холоднее, — снова добавил Хулио Альберто.

— Ты уже говорил, — засмеялся Карраско.

— Потому что это правда!

Мы медленно спускались по брусчатке. Линекер остановился у одного из лотков, разглядывая деревянные шкатулки с росписью.

— Красивые, — сказал он. — Ручная работа?

— Да, всё ручное. Это называется петриковская роспись. Украинский народный промысел.

— Сколько? — спросил он продавщицу, показывая на шкатулку.

Та назвала цену. Линекер вопросительно посмотрел на меня.

— Двадцать рублей. Это примерно… — я прикинул в уме, — тридцать долларов по официальному курсу. Но реально меньше.

— Беру.

Продавщица, поняв, что имеет дело с иностранцами, тут же попыталась всучить Линекеру ещё и матрёшку, и самовар, и набор расписных ложек. Гари отбивался как мог.

Один из художников — бородатый мужчина в берете и заляпанном краской свитере — поднял голову от мольберта и замер.

— Сергеев⁈

— Добрый день.

— Вот это да! Ребята, смотрите, кто к нам пришёл!

Соседние художники побросали кисти. Окружили нас. Кто-то просил автограф, кто-то хотел сфотографироваться. Один, с седой бородой и хитрыми глазами, предложил нарисовать мой портрет.

— Бесплатно! Для истории! Повешу в мастерской, буду всем показывать: вот, Сергеева рисовал!

— Спасибо, но времени нет, — извинился я. — Мы на экскурсии.

— Понимаем, понимаем! Удачи завтра! Хотя нет! О чём это я? наши вас сделают! Крупно!

Все засмеялись.

Линекер купил у одного из художников маленькую акварель — вид на Днепр с золотыми куполами на закате.

— Для жены, — объяснил он. — Она любит такие вещи. Собирает картины из разных городов, где мы играли.

— Хорошая традиция, — сказал я.

— Да. У нас уже есть Лондон, Эвертон, Барселона. Теперь будет Киев.

К Лавре мы подошли уже ближе к вечеру.

Солнце садилось, и золотые купола горели в закатных лучах. Даже самые циничные из моих партнёров притихли.

— Киево-Печерская лавра, — сказал я. — Одна из главных святынь русских церквей. Основана в одиннадцатом веке.

— Опять одиннадцатый век, — заметил Виктор. — Древний город.

— Да, у нас их несколько. Киев, Новгород, Псков, Староя Ладога. Все они основаны больше тысячи лет назад.

— А Барселона? — спросил Карраско.

— Барселона древнее. Римляне основали. Но Киев, один из старейших городов нашей страны. Мать городов русских, как говорили наши предки.

Мы прошли через ворота на территорию Лавры.

— До революции это был один из главных русских монастырей ну а сейчас музей, — рассказывал я, — Что-там дальше будет я не знаю, вроде бы как господин Романов говорил о неких изменениях, в том числе и в вопросах религии но пока что это музей. монахов мы тут не увидим, может быть что и пока.

Мы поднялись на смотровую площадку у Великой Лаврской колокольни. Девяносто шесть метров высоты. Отсюда открывался вид на весь Киев и на Днепр.

Река лежала внизу — широкая, серая, спокойная. Левый берег терялся в вечерней дымке. На правом — купола церквей, крыши домов, зелень парков. Вдалеке виднелись мосты, соединявшие два берега.

— Красиво, — тихо сказал Линекер.

— Да.

— Не хуже Барселоны.

— По-другому. Другая красота. Барселона — это море, горы, свет. Киев — это река, простор, тишина.

Мы стояли молча, глядя на город. Ветер с Днепра холодил лицо, но никто не спешил уходить.

Потом Гари повернулся ко мне.

— Любят тебя здесь.

Я только усмехнулся.

— Нет, серьёзно, — продолжил он. — Я весь день наблюдаю. Автографы, фотографии, рукопожатия. Каждые десять минут кто-то подходит. В аэропорту, в гостинице, на улицах. Везде.

— Ну, это нормально.

— Нет, не нормально. — Линекер покачал головой. — Это не