Пустошь - Джен Александер

Следующие полтора дня Оливия играет от случая к случаю – пять минут здесь, час там. Я не могу предугадать ее действий и выйти из сэйва, поэтому веду себя смирно. Наблюдаю затуманенным взглядом, как остальные члены клана приходят и уходят. Геймеры играют в эту ужасную игру так, будто сами дерутся и борются за существование. Горе и смерть для них пустяк. А ведь в их собственном мире наверняка нет места подобной жестокости.

Однажды я встречу какого-нибудь геймера лицом к лицу и спрошу: «Почему? Почему ты играешь в эту игру? Почему думаешь, будто смерть – забава? А главное, почему заставляешь других рисковать ради тебя жизнью? Разве ты не знаешь, что я тоже живой человек?»

Хотелось бы верить, что не знает. Но вряд ли это правда. От подобных мыслей мне становится дурно.

Оливии пока нет. Она оставила меня в кресле рядом с дверью – плечи ссутулены, руки висят по бокам. Поза настолько неудобная, что спина у меня болит, а руки налиты свинцом. Тем не менее я слишком напугана, чтобы пошевелиться. После случая в гараже Оливия могла что-то заподозрить, поэтому надо быть осторожнее. Надо притвориться небрежно брошенной тряпичной куклой. Или, скорее, затасканной марионеткой в грязных лохмотьях. Но на одно-единственное мгновение марионетке все-таки удалось вырвать нити у кукловода.

В памяти вспыхивает картинка – лицо людоеда за секунду до того, как Оливия заставила меня его заколоть. Ноздри у меня раздуваются. Если бы я была сильнее и могла не впускать Оливию к себе в сознание, Риз остался бы жив.

Я слышу голоса за дверью и стираю с лица всяческое выражение, превращая его в равнодушную маску.

В комнату входят Джереми с Эйприл. Его руки и ее грудь перепачканы кровью – кажется, чужой. От обоих исходит запах мокрых холодных монет, ржавого железа и гниения – запах смерти. Что такого ценного хотели заполучить их геймеры? Ради чего заставили Джереми с Эйприл убивать?

– Она не возвращалась, – говорит Джереми, принимаясь разбирать вещи.

Краем глаза я вижу, как он снимает с плеч второй рюкзак – новый, огромный, со множеством отделений. Наверняка доверху набитый трофеями, добытыми после сегодняшней резни.

– Может, за Клавдией должны прийти модеры? Ты же видел, что произошло: она подвисла. Будь это мой персонаж, я бы сразу отправила ее в починку.

«Я не твоя, – хочется мне ответить. – Я принадлежу Оливии. Я – ее живая, дышащая игрушка».

Естественно, вслух я ничего не говорю, а продолжаю бессмысленно глядеть в пространство. Джереми склоняется надо мной, зажав мои ноги между своими, и почти что садится мне на колени. Я прикусываю язык, чтобы не вскрикнуть. Это дается мне нелегко: Джереми тяжелый – наверное, в два раза тяжелее меня. Я чувствую исходящий от него запах пота и крови. Его мокрая футболка задевает меня по лицу.

«Пожалуйста, слезь с меня!»

– А может, Оливия сама тормозила, – говорит Джереми. – Она последнее время… немного нервная.

«Да слезь же с меня!»

Эйприл фыркает. Странно слышать, как девушка с совершенно безучастным лицом издает подобный звук.

– Она твоя подруга, а не моя. Если я еще хоть раз услышу, как Оливия хвастает этой дурацкой новой версией…

Я царапаю подушечки пальцев, пытаясь отвлечься и не думать ни о весе Джереми, ни об исходящем от него запахе. Руки у меня затекли, и я чувствую только слабое покалывание.

– Брось, Эйприл. – Джереми встает с моих колен и улыбается. Я еще сильнее впиваюсь зубами себе в язык. – С ней играть веселее.

Веселее! От этого слова к горлу подступает тошнота. Хорошо веселье – особенно для меня! Джереми отворачивается за миг до того, как у меня непроизвольно дергается глаз. Меня подмывает как следует встряхнуть этого парня и прокричать, что его веселье – моя пытка. Но я только бесстрастно наблюдаю, как он подходит к кровати и ложится на бок.

– Надеюсь, Клавдия скоро вернется, – говорит он. – Она находит самые лучшие места для набегов.

Все тело Джереми застывает, включая вытянутые губы. Я перевожу взгляд на кровавое пятно у него на футболке, чтобы не смотреть ему в лицо.

Что-то острое впивается мне в руку, и я вздрагиваю от неожиданности. Эйприл стоит передо мной, склонившись, и заглядывает мне в лицо. Ее пальцы скрючены, словно когти. Она улыбается, как и Джереми. Но если бы ее глаза могли выражать настоящие чувства, думаю, я бы не увидела в них ничего, кроме ненависти.

– Если бы я могла убить тебя своими руками, Вертью… Оливия… я бы так и сделала.

Я понимаю, что устами Эйприл говорит другой человек, что слова эти обращены не ко мне, а к Оливии, но все же меня бросает в жар. Сначала на меня садятся, потом царапают и щиплют! Как бы я хотела поддаться раздражению и пустить в ход кулаки…

Мои пальцы непроизвольно сжимаются.

– Когда-нибудь я до тебя доберусь.

Почему когда-нибудь? Что мешает ей разделаться со мной прямо сейчас? Если уж на то пошло, что мешает любому из членов клана меня убить?

Эйприл ложится на расстеленный на полу мат и отворачивается к стене.

Девушка, которую она оставляет позади, не знает ненависти.

И не знает меня.

* * *

Свободы передвижения я лишена, поэтому коротаю время, то и дело наведываясь в голову к Оливии. Она в бешенстве. Потому что думает, будто в игре баг. Потому что над ней посмеялся геймер, играющий в «Пустошь» всего пару месяцев. Оливия беспрестанно мучается вопросами об игре, которая, похоже, составляет смысл всей ее жизни.

У меня тоже есть свои вопросы. Как мне удалось выставить блок и не обращать внимания на ее команды? И скоро ли она уйдет из игры и даст мне увидеться с Декланом? Теперь, когда Оливия что-то подозревает, в животе у меня постоянно нервная дрожь. И ощущение это не пройдет, пока я не окажусь далеко-далеко от «Пустоши».