Число зверя - Роберт Хайнлайн

– Дити, – сказал мне мой муж, – ты не возражаешь, если я сниму со стены твой клинок?

– Мой капитан, этот клинок твой.

– Что ты, это же семейная реликвия! Я не могу принять такой подарок.

– Если мой повелитель не принимает в дар от своей принцессы это оружие, то пусть лучше оно висит там, где висит! Я все думала, что подарить тебе на нашу свадьбу, и не сообразила, что у меня уже есть идеальный подарок для капитана Джона Картера.

– Прости меня, Дея Торис. Принимаю твой дар и буду беречь его. Он пригодится мне, чтобы защищать мою принцессу от всех врагов.

– Гелиум счастлив слышать тебя. Если ты поможешь, я залезу и сниму его.

Зебадия ухватил меня за ноги где-то повыше колен, и я мгновенно выросла до трехметровой высоты. Клинок и портупея висели на крючках; я сняла и опустила их, после чего опустили меня. Пока я прилаживала оружие на своем муже, он стоял вытянувшись, затем опустился на одно колено и поцеловал мне руку.

Мой муж несомненный безумец, но мне нравится его безумие. У меня навернулись слезы на глаза – с Дити такое случается нечасто, но с Деей Торис, кажется, бывает, после того как Джон Картер сделал ее своей.

Папа и тетя Хильда посмотрели на все это и немедленно проделали то же самое – не исключая и слезы в глазах тети Хильды (я видела!), после того как она застегнула на папе портупею, а он преклонил колено и припал к ее руке.

Зебадия вынул клинок из ножен, проверил его балансировку, осмотрел лезвие.

– Ручная работа, центр тяжести вблизи рукоятки. Дити, твоему прапрадеду эта вещь, должно быть, недешево обошлась. Славное оружие.

– Вряд ли он знал, сколько оно стоит. Это была награда.

– Уверен, что заслуженная. – Зебадия отступил назад, поднял клинок «на караул», сделал стремительные вертикальные мулине^[42] влево, вправо, затем горизонтальные – по часовой и против, внезапно перешел в защиту мечника – сделал выпад, прикрылся, быстрый, как нападающий кот.

– Видел? – тихо спросила я папу.

– Владеет саблей, – спокойно ответил папа. – И мечом.

– Зебби! – воскликнула Хильда. – Ты никогда не рассказывал мне, что учился в Гейдельберге^[43].

– Ты никогда не интересовалась, Шельма. В окрестностях «Красного Вола» меня называли «грозой Неккара»^[44].

– Где же твои шрамы?

– Никогда их не получал, дорогая. Я проторчал там целый лишний год, надеясь получить хотя бы один. Но никто так и не сумел пробиться сквозь мою защиту. Страшно вспомнить, сколько немецких физиономий я превратил в шахматные доски.

– Так это там ты получил свою докторскую степень, Зебадия?

Мой муж ухмыльнулся и сел, все еще опоясанный клинком:

– Нет, не там.

– В Массачусетском технологическом? – спросил папа.

– Нет, что ты! Папа, не надо об этом особенно распространяться… Я задался целью доказать, что можно получить ученую степень в крупном университете, абсолютно ничего не зная и ничем не поспособствовав приросту человеческого знания.

– Я думал, у тебя степень по аэрокосмическому конструированию, – лениво заметил папа.

– Соответствующие курсы я прослушал, это правда. Но степеней у меня две – бакалавра гуманитарных наук… ну, это я по нахалке… и доктора, причем полученная в старом, престижном университете – Д. Ф. по педагогике.

– Зебадия! Как ты мог! – Я была шокирована.

– Да вот так. Чтобы продемонстрировать, что степени сами по себе ничего не стоят. Часто они служат почетными украшениями для настоящих исследователей, эрудитов или педагогов. Но гораздо чаще это маски для заучившихся болванов.

– Не стану спорить, – согласился папа. – Докторский диплом – это просто цеховое удостоверение, дающее право занимать определенные должности. Он, безусловно, не говорит, что его предъявитель учен или мудр.

– Именно так, сэр. Мне это объяснил мой дед, Закария, тот самый, из-за которого у нас в роду у всех мужчин имена начинаются на букву «З». Дити, он оказал на меня такое сильное влияние, что я должен рассказать про него поподробнее, тогда станет понятно, зачем я получал эту никому не нужную степень.

– Дити, он опять дурит нам голову, – сказала Хильда.

– Цыц, женщина! Уйди в монастырь.

– Ты мне зять, я тебе не подчиняюсь. В монастырь если и пойду, то только в мужской.

Я помалкивала. Байки моего мужа доставляют мне удовольствие. (Если это действительно байки.)

– Дедушка Зак был несносный ворчливый старикашка. Он ненавидел правительство, ненавидел адвокатов, ненавидел чиновников, ненавидел проповедников, автомобили, школы и телефон, презирал почти всех редакторов, почти всех писателей, почти всех профессоров и вообще почти все на свете. Но щедро давал на чай официанткам и швейцарам и всегда обходил на дороге букашку, чтобы на нее не наступить.

У дедушки было три докторские степени: по биохимии, по медицине и по юриспруденции, и всякого, кто не умеет читать по-латыни, по-гречески, на иврите, по-французски и по-немецки, он считал неграмотным.

– Зебби, а ты что, читаешь на всех этих языках?

– К счастью для меня, дедушка не успел задать мне этот вопрос, так как его хватил удар при заполнении налоговой декларации. Я не знаю иврита. Я читаю по-латыни, кое-как разбираю греческий, говорю и читаю по-французски, читаю по-немецки техническую литературу и понимаю некоторые диалекты немецкого, ругаюсь по-русски – это очень полезно! – и объясняюсь на ломаном испанском, почерпнутом в питейных заведениях и из горизонтальных словарей.

Дедушка счел бы меня полуграмотным, потому что ни одного из этих языков я по-настоящему не знаю, а по-английски временами употребляю такие выражения, которые привели бы его в ярость. Он зарабатывал на жизнь судебной медициной, медицинской юриспруденцией, выступал экспертом по токсикологии, патологоанатомии и травматологии, задирал судей, терроризировал адвокатов, студентов-медиков и студентов-юристов. Однажды он вышвырнул из своего кабинета налогового инспектора и велел ему в следующий раз явиться с ордером на обыск, подробно объяснив при этом, какие на этот счет существуют конституционные ограничения. Подоходный налог, прямые первичные выборы и Семнадцатую поправку^[45] он считал проявлением упадка республики.