Осьмушка - Валера Дрифтвуд

Когда Череп вынимает дробину, то разрешает покричать,

но Пенни терпит. Вернее, покричать оказывается труднее, чем

перетерпеть, а усталость накатила такая плотная и тяжёлая…

Руби перед тем сватала Пенелопе подождать лёгонький хрыковый завар, но межняк, удивляя себя же, отказывается.

–Я и так одуревшая… куда ещё-то,– говорит она. Вроде и не храбрится даже, а просто знает про себя, что к злому хрыку больше не прикоснётся без самого-самого крайнего случая.

Руби кивает, сверкнув быстрой улыбкой. Бесстрашно глядит Черепу в руки. Подаёт, когда нужно, простой воды и чистенькие тряпички.

Руки у сивого – огромадные, корявые с виду лапищи – оказались лёгкие: ловко вынули дробину, лишней болью не обидев.

–Тоже штопальщицей буду,– говорит Руби Пенелопе, как о решённом.– Как Морган.

–Я орк, я и штопальщик,– ворчит сивый.– А ты вырастай – ещё на медсестричку выучишься или на врачею, дочка.

* * *

Раненая ключица под чистой повязкой болит уже поменьше, не мучает. Царапина над ухом, причинённая тем же «шпенделем», ещё чувствуется, но, надо думать, скоро заживёт. Комариные многочисленные укусы – смотри не расчёсывай, хуже будет!– злят, конечно, но вряд ли заслуживают жалости и сильного внимания. Жива, цела, и ладно.

Пенни почти не может внятно вспомнить вчерашний день, день, когда её обнимали и хвалили, дали много еды, и все были так рады, взаправду рады. Под прикрытыми веками, по усталому мясу, по чисто отмытой коже на память являются только какие-то отрывки, сполохи, разом тёплые и стыдные, и с этим Пенни ничего не может поделать.

Лицо Штыря – рыжие глаза, рот, стянутый тонким шрамом, скошен больше обычного. Ругнул опять «шакалёнком», и в охапку сгрёб, и долго не отпускал – или она сама вцепилась.

Оказывается, если в страшного орчьего старшака уткнуться вот так, лицом под шею, то можно здорово спрятаться от всего, что с тобой произошло, и немного перевести дух. Сам-то он в кого прячется, когда невмоготу? Наверное, в Коваля. Чушь, конечно: разве бывает невмоготу таким, как Штырь. Но глупая мелькнувшая мысль отчего-то кажется правильной и даже утешительной.

Сирений мальчик, волшебный. Прикладывает межнякову ладонь к своему белому лбу, а потом к груди и говорит что-то. Это должно быть очень важно. Пенни молчком мучается, что никто не может понять и перевести, а мальчик уходит в своё озеро – вот уже и кругов по воде не видать от нырнувшего тоненького тела.

–Он сказал, что всегда будет тебя помнить, и умом, и требухой,– говорит Ржавка с таким уверенным таблом, будто от младых соплей что ни день с сиренами разговаривает.

–Ты-то откуда знаешь?– Пенни не нравится, как у неё получилось: грубо, обидно. Уж Ржавка-то от неё грубости не заслуживает.

–Ну так ясно,– смеётся в ответ. Никакой обиды.

Как шли домой – не особо запомнила.

Шли и шли, обыкновенно, как все ногами ходят.

Рассказывала по пути.

Очень короткая история вышла, кривая и вся насквозь какая-то бестолковая. Всякую свою промашку Пенни теперь хорошо видит, даже, наверное, слишком хорошо, и ей странно, что остальные ничуть не обращают на это внимания.

«Домой. Мы идём домой».

Дома – бабушка Сал, и смеётся, и причитает нараспев, что бешеные внуки-то уж точно сведут её в могилу своими фокусами, а девочка цела, жива и слава тебе господи. Из белых бабкиных глаз бегут слёзы, она гладит Пенелопу по грязной лохматой голове, улыбается и совершенно не кажется безумной.