Есаул - Ник Тарасов

Он тогда помолчал, словно прикидывал, стоит ли называть имя.

— Старший дьяк Ларион Афанасьевич.

Я повторил про себя имя, как пароль.

— Жёсткий? — спросил я.

— Строгий, — поправил он. — Лесть терпеть не любит. Подношения видит насквозь. Любит точность. Цифры. Ссылки на указы. Дело по существу.

— Значит, если я начну с поклонов и общих слов…

— Он тебя выслушает, — сказал фон Визин, — и забудет. Если принесёшь бумагу с расчётом: столько-то ратников, столько-то пищалей, столько-то пудов пороха израсходовано, столько-то требуется, с указанием прежних выдач — будет разговор. Бумагу для челобитной я тебе дам.

Я расспрашивал его больше и больше, как студент преподавателя перед экзаменом.

— Как обращаться?

— «Государев холоп такой-то бьёт челом». Без самочинства. Без непочтительности. Сначала — ссылка на великого государя Михаила Фёдоровича. Потом — суть дела.

— А если перебью?

— Не перебивай.

— А если он перебьёт меня?

— Замолчи и жди.

И на следующий день, когда мы шли рядом в седлах, я снова не отставал.

— Карл Иванович, а бумаги какие? Только челобитная?

— Челобитная — основа. К ней — списки служилых людей, роспись наличного оружия, сведения о прежних поставках. Если есть — грамоты от воеводы или подтверждение из Посольского приказа, что дело касается донских рубежей.

— То есть без Посольского приказа тоже никуда?

— Если вопрос касается Дона и отношений с казаками — лучше, чтобы в Посольском знали. Иногда сначала идут туда, получают указ, а уже потом — в Разряд.

Он тогда признался, почти между прочим:

— Семён, между нами говоря, я ещё до отъезда отправил в Москву нарочного. Депешу. Описал обстановку. Упомянул тебя.

Я повернул к нему голову.

— Спасибо, ротмистр. А для чего?

— Чтобы твой приезд не был неожиданностью. В Москве не любят внезапностей. Когда человек появляется «ниоткуда», его проверяют дольше.

Я усмехнулся.

— Значит, почва будет подготовлена?

— Скажем так, почва будет добротно взрыхлена, — ответил он. — Сеять придётся тебе.

На очередной стоянке я попросил фон Визина снова разобрать со мной формулу обращения, чтобы у меня как от зубов отскакивало.

— Повтори, — сказал он.

— Государев холоп Семён… бьёт челом…

— Дальше.

— По указу великого государя Михаила Фёдоровича…

— Сначала — титул полностью, — поправил он. — «Великого государя, царя и великого князя Михаила Фёдоровича всея Руси».

Я вздохнул напряжённо.

— А если я перепутаю порядок слов?

— Подьячие заметят.

— И что будет?

— И тогда они тебя запомнят, хахаха! — громогласно рассмеялся с издёвкой Карл Иванович.

С каждым днём я всё яснее понимал: Москва — это не наше поле, где можно выхватить саблю и мгновенно решить вопрос. Нет. Это шахматная доска, на которой каждая фигура ходит по правилам. Здесь важно, кто подал бумагу, через какой стол, с какими формулировками, под чьей резолюцией. Один неверный оборот — и дело уйдёт в тень.

Я учил имена, названия должностей, термины: Ларион Афанасьевич, дьяки, подьячие, столы, приказы. Учился говорить «велено сказать», а не «я считаю». Настраивался думать только в пудах, списках и цифрах, а не в эмоциях. Хотя именно эта часть мне была привычна и давалась легко. Я у нас в остроге такой аналитикой постоянно и занимался, начиная с лекарской избы.

И где-то между кострами, переходами и разговорами имя «Ларион Афанасьевич» перестало быть для меня просто набором букв. Оно стало последней дверью, за которой лежал наш порох и другие припасы.

И вот когда я закрывал глаза и пытался собрать его образ из обрывков рассказов, в моей голове он выглядел как… эмм… ну, скажем, смесь завуча сельской школы, который поймал тебя с сигаретой, и строгого главного бухгалтера в день сдачи годового отчёта. Сухой, в высокой шапке, с колючими глазками.

Вроде всё усвоил. Главное — молчать про медицину. Ни слова про мытьё рук. Ни звука про то, как я зашивал Беллу или как соорудил протез для Захара, или как мы лечили дизентерию кипячением. Ни намёка про Неглерию Фоулера и триатомовых клопов. Для Москвы я — воин. Рубака. Ну… строитель, ладно. Но не лекарь. Лекарь без диплома и веры — это колдун.

— Никакой «дезинфекции», Семён, — бубнил я, глядя в небо. — Скажу: «С Божьей помощью мор отступил». И всё. Точка. Уповай на Господа — лучшая стратегия защиты.

Внезапно в кустах хрустнула ветка.

Я вздрогнул, рука автоматически метнулась к ножу на поясе. Рефлексы, вбитые месяцами войны, работали быстрее мозга.

Из-за орешника вышел Карл Иванович.

Ротмистр смотрел на меня с лёгким, едва уловимым прищуром. На лице его играла тень улыбки — той самой, понимающей, которую он, обычно, прятал в усы.

— Я уж грешным делом подумал, есаул, у тебя живот скрутило, — тихо произнёс он. — Долго пропадаешь. А ты, оказывается, речи государевы правишь.

Я выдохнул, убирая руку с рукояти. Краска, должно быть, залила лицо, но в застилающих сумерках, надеюсь, этого не было видно.

— Тренируюсь, Карл Иванович, — честно признался я. — Чтоб язык не подвёл. А то ляпну что непотребное, примут за дурачка или, того хуже, за смутьяна.

Фон Визин подошёл ближе.

— Это правильно, — кивнул он. — В Москве слово весит целое состояние. Ты, Семён, удивительный человек. Я давно за тобой наблюдаю. В бою ты дикий, как татарин. В стройке — расчётливый, как немецкий инженер. А сейчас…

Он помолчал, разглядывая меня.

— Из тебя бы вышел неплохой посол, — заключил он неожиданно. — Язык у тебя подвешен, а разум остёр не хуже, чем у иного приказного крючка. Ты умеешь менять шкуру, есаул. Ловкач. Полезный талант.

— Нужда научит и лапти плести, и с царями говорить, — гордо отчеканил я.

Фон Визин хмыкнул.

— Это верно. Но совет тебе дам, Семён.

Он подошёл совсем близко, понизив голос, словно мы были заговорщиками.

— Когда будешь говорить с Ларионом Афанасьевичем… смотри ему не в глаза, а в переносицу. Чуть выше глаз. Это старая хитрость. Человек думает, что ты смотришь прямо и открыто, но ты не давишь на него взглядом. И руки…

Он кивнул на мои руки, которые я сейчас нервно сжимал в кулаки.

— Руки держи спокойно, на виду. Не тереби пояс. Не прячь за спину. Спокойствие — признак правды.