Четвертая масть - Игорь Черемис

— Да тут такое… не знаю, в курсе ли вы, но вчера погибла подруга Аллы, она жила в том же общежитии, что и я. Кто-то её зарезал… следствие идет, преступника ищут и, надеюсь, скоро найдут. Но она была не москвичкой, её родные живут в Новокузнецке… с матерью мы связались, — я переглянулся с Александром Василеьвичем, и он ободряюще кивнул, — она собирается завтра прилететь в Москву. Опознание, да и тело надо забрать, его только родственникам выдадут. Потом ещё и как-то переправить надо… Я никогда с такими вещами не сталкивался, да и завтра, насколько я понимаю, день будет… хмм… странным. Вот и хотел уточнить — стоит ли ехать её встречать или лучше не выходить из дома, а ей сказать, чтобы сама добиралась.

Михаил Сергеевич внимательно выслушал мой лепет, потом покопался в своих бумагах, что-то там нашел — и посмотрел на меня.

— Я так и не понял, в чем проблема, но предположу, что ты хотел попросить меня о помощи, — он улыбнулся. — Насчет убитой девушки — сочувствую… будет время, могу через МВД намекнуть, что дело на особом контроле, чтобы они там из штанов повыпрыгивали, но убийцу нашли. Но не сейчас. И мать девушки встречать не стоит.

— Почему? — вырвалось у меня.

— Она не прилетит, — сказал Михаил Сергеевич. — С шести утра по дальневосточному времени все аэропорты страны будут закрыты. Это… — он посмотрел на большие настенные часы, — …примерно через час. И они не откроются до особого распоряжения. Думаю, дня три, если всё нормально пройдет.

Мне, наверное, стоило промолчать, лишь поблагодарив старика за ценную информацию. Но я не сдержался.

— А если не нормально?

Михаил Сергеевич встал, подошел ко мне вплотную и умудрился со своего невеликого роста посмотреть на меня сверху вниз.

— А если не нормально — эта проблема нас больше беспокоить не будет, — веско сказал он и внезапно попросил: — Александр, вы не нальете ещё водки?

Я плюнул на свои принципы и направился к холодильнику.

* * *

— Ты словно расстроен, — заметил Михаил Сергеевич, когда они опрокинули ещё по рюмке.

Полбутылки «Будвайзера» уже плескалось во мне — первый глоток у меня вышел очень солидным, но мне нужно было привести мысли хоть в какой-то порядок. Правда, ничего не получилось — наоборот, в голове слегка зашумело, и мне до одури захотелось оказаться где угодно, только в горизонтальном положении. Завтрашний день обещал быть странным, но сегодняшний выдался чрезмерно суетным — особенно после того, что произошло вчера.

— Немного, — кивнул я и отсалютовал ему бутылкой. — Я очень не люблю, когда налаженная жизнь рушится, а тут все планы псу под хвост. Я даже со своим переводом не успел закончить, хотя там и осталось-то — две бумажки отвезти и одну подписать.

— Так случается, — откликнулся старик. — Знал бы ты, сколько раз жизнь вторгалась в мои планы. Но позже я понял, что самое страшное — это война, а всё остальное на её фоне — так, мелкие неприятности.

Я обдумал эту мысль. Михаил Сергеевич явно намекал на себя и собственные ощущения, и это его жизнь 22 июня 1941 года разделилась на две части — одна осталась до, а другая началась после этой даты. Впрочем, что-то подобное происходило и у нас в будущем, но упоминать об этом при отце Аллы я не мог.

— Переворот тоже может быть страшным, — я пожал плечами. — Я слышал, что Октябрьскую революцию лет десять после семнадцатого года большевики так и называли — переворот, и вся страна, ещё толком не очухавшись от ликвидации царизма, пыталась понять, как изменилась их жизнь… Впрочем, там ещё и Гражданская началась, да и первая мировая продолжалась. Думаю, тогда тоже людям пришлось несладко.

— Не то слово… — задумчиво кивнул старик. — Не то слово, Егор. Очень плохо тогда людям было, я же и сам из таких — отцов завод почти закрылся, денег не было, а тех, что были, ни на что не хватало. Я и выжил-то лишь потому, что меня к деду в деревню отправили…

— Вот и я про то. А не боитесь чего-то подобного сейчас?

Наступило неловкое молчание. Я ждал ответа, старик опустил голову и о чем-то задумался, а Александр Васильевич смотрел на нас с каким-то странным интересом.

Михаил Сергеевич думал добрую минуту.

— Боюсь, Егор… — сказал он. — Но другого выхода нет. И мы готовы сделать всё возможное, чтобы те годы не повторились. Да и не революция это. И не переворот. Так… наведение чистоты в рядах.

У меня было, что на это ответить, но я не торопился — в принципе, мне не хотелось ставить старика в тупик. Наоборот, лично мне он был нужен бодрым и уверенным в себе и в том, что вся их затея не выйдет пшиком. Я же был убежден, что у любого переворота есть шанс только тогда, когда в его успехе не сомневаются участники заговора. У Валентина точно сомнений не было — или же он их очень хорошо скрывал. А вот Михаил Сергеевич меня немного напугал — в силу возраста или по каким-то другим причинам он боялся того, что ему нужно было совершить. Это могло привести к колебаниям в самый ответственный момент — и провалу всего мероприятия. В относительно недавнем для меня фильме про декабристов этот момент был показан очень хорошо — страх одного из заговорщиков закончился тем, что оставшиеся верными царю полки просто утопили восставших в Неве.

И мне бы не хотелось, чтобы что-то подобное случилось в Москве в 1984-м. Конечно, сейчас стояло лето, и вода в Москве-реке была теплой, но руководство страны под угрозой потери власти может придумать другой способ избавиться от своих оппонентов.

Я уже было открыл рот, чтобы вспомнить подходящий случаю анекдот, но меня опередил Александр Васильевич.

— Извините, Михаил… Сергеевич, я не хотел вмешиваться в этот разговор, к тому же Егор объяснил, чем ему конкретно это всё может грозить. Но не могу не спросить: неужели нельзя было обойтись другими средствами? Без танков на улицах, закрытия аэропортов… не знаю, что ещё у вас в планах, но вряд ли вы на этом остановитесь. Ведь есть же контрольно-ревизионные комиссии, пленумы Центрального Комитета, партийные съезды регулярно созываются. Я точно знаю, что любое письмо в ЦК разбирается в обязательном