СССР™ - Шамиль Идиатуллин

Начальник причала Варюшкин, полковник в отставке, совершенно несгибаемого характера, спины, шеи и коленей мужчина, был жемчужиной нашей небольшой коллекции и славился фантастически ровным характером. Но на каждого Варюшкина найдется свой Бравин с винтом.

Когда мы заглянули в кабинет начальника причала, винт внедрился примерно наполовину. То есть Варюшкин еще сидел на месте и держал руки на столе, а губы вместе, но смотрел не на собеседника, а в окошко – вернее, на совсем неинтересную занавеску из тройного тюля, по легенде спасавшего от наименее упорных комаров. От мошки-то они точно не спасали, от Бравина – тем более. Игорь с виду робко занимал примерно четверть гостевого стула (да он при всем желании больше половины не сумел бы занять – разве что калачиком свернувшись), ладошки держал на коленях, задумчиво упирался взглядом в складчатую щеку Варюшкина – и трындел. Негромко, убедительно и безостановочно.

– Александр Борисович, вам вчера полторы сотни тонн шестисотого привезли и толком даже не разбутовали. По тридцатке Карпов и Нифантьев забрали, остальное на времянке лежит, можно пойти проверить, если не верите или если вам неверно доложили.

– Игорь, я тебе сказал, – весь цемент распределен, – не поворачиваясь, очень спокойно сказал Варюшкин.– Через час за ним с атомки приедут. За полста верст, между прочим. И что они, с пустыми руками уедут?

– Зачем с пустыми? Нам тоже тридцать надо, не больше А на атомке всего пять вездеходов, один из них сломался, и самосвалы почти все в разгоне, я узнавал. Сюда четыре доберутся – это максимум. Это если доберутся – за восточным рукавом с утра лило, теперь там кисель. Так что больше сорока тонн они даже волоком не утянут. Отсюда следует, здесь все шестьдесят остается.

– Вот ты меня будешь арифметике учить.

– Александр Борисович, я вас ничему учить не буду, тем более что не сумею вообще-то. Только вот смотрите: у меня наряд. – Игорь не в первый, видимо, раз толкнул по столу невзрачную бумажку, тут же вернув ладошку на колено, а Варюшкин тоже, видать, не в первый раз мельком глянул на нее, с отвращением обнаружил, что с момента последнего ознакомления на листке ничего возбуждающего или любопытного не добавилось, и снова вернулся к изучению тюлевых петель. – На тридцать тонн, которые у вас есть. Нам этого хватит на завершение цикла. Будет цемент – уложимся к пятнице. Не будет – встанем завтра, завалы пойдут, все такое, ребята без работы сядут, пить начнут.

– Кровь оленью?

– Скорее водку.

– Да нет у вас там водки, – устало разоблачил Игоря Варюшкин. – Устроили шариат, блин, как нехристи.

Тут Кузнецов с интересом посмотрел на меня, а я ощутил острый позыв стремительным ниндзей метнуться в какую-нибудь акустическую яму для издания ряда громких звуков. Можно было попытаться разрядить обстановку саморазоблачением, интеллигентно покашляв, например, – но все равно ведь гогот получится. И Варюшкин совсем изведется.

Игорь, не сбиваясь с курса, огорченно сообщил:

– Цемента у нас нет. А где нет работы, там водка сразу появляется.

Переход на готовые афоризмы Варюшкина почему-то взорвал. Он наконец повернулся анфас и четко, по складам произнес:

– Бравин. Нет цемента, и сегодня не будет. Ко мне четыре гурта до вечера подтягиваются. Все, вопрос закрыт. Послезавтра подъезжай. Пока.

– Александр Борисович, вы же только что говорили, что завтра с утра есть смысл подъехать.

– Бравин. Уйди, пожалуйста.

– Но говорили, так ведь?

– Говорил. Я тебе уже, по-моему, все слова, какие знаю, по четыре раза говорил. Ты меня, ей-богу...

– А завоза ни вечером, ни завтра с утра нет. Значит, вы на остатки закладывались, кто-то не приедет, меньше возьмет, что-то такое, так ведь? Так давайте мы просто посидим тут...

– О боже мой.

– До вечера, до семи там, а когда станет все ясно, остатки и приберем.

– Бравин, тебя в детстве часто пиздили?

– Значит, можно, Александр Борисович?

– Игорь, хули ты мне мозги ебешь, а? Я тебя сейчас натурально...

Тут затравленный взгляд Варюшкина, скакнув над невозмутимо вихрастой макушкой Бравина, зацепил нас. Начальник станции, искренне, по-моему, готовый к совершению убийства с отягчающими обстоятельствами, обрадованно вскочил и зашагал ко мне, не здороваясь, не протягивая руки и не вспоминая, к счастью, собственные ксенофобские выпады.

– Алик, убери этого крокодила с глаз долой, я тебя умоляю. Я же с ним под трибунал пойду, пить начну, я, блядь, материться четыре года назад бросил, а эта, блядь, тримудоблядная...

– Сань-Сань-Сань, все нормально, все хорошо, – заворковал я, ловя летающие ладони Варюшкина.

– Какое – нормально, Алик, он мне все кишки вымотал, я ему сейчас цемент дам, я так дам, мешка не пожалею, будет он весь в цементе, по гортань, бляха, под самой стремниной, вот обязательно ведь надо довести человека... Ну что за люди, Алик...

Крокодил Игорь, вежливо поднявшийся при виде гостей, с интересом внимал неказистым, но искренним характеристикам и пожеланиям, вылетавшим из разбушевавшегося не на шутку Варюшкина. Тот, как ни старался отворачиваться, интерес улавливал и адекватно оценивал – так что дело украсилось бы отягчающими обстоятельствами, кабы Кузнецов не догадался за локоток увести Бравина с глаз долой, а я, затолкав Варюшкина обратно в кресло, не заставил бы его опростать рюмку, с горкой набуровленную из завалявшейся в сейфе бутылки. Ящик коньяку был вручен причальным в начале июля по случаю профессионального праздника. Судя по уровню жидкости, у руководства подразделения этот шаг особого успеха не снискал – ну или до сих пор Варюшкину с Бравиным общаться не приходилось.

Коньяк подействовал так мощно, что я заподозрил в Варюшкине алкаша в завязке, но решил на этой теме не зацикливаться за незнанием предмета. Шариат, все дела. Начальник причала несколько раз поменял окраску лица, а когда я совсем перепугался, принялся скупо извиняться и каяться, дошел до намерения извиниться и перед Бравиным, немедленно передумал, сорвался в жалобы и почти что слезы – так что я быстренько убрал коньяк обратно в сейф, постарался успокоить и отвлечь Варюшкина разнообразными новостями, тут же пожалел об этом, но поздно. Пришлось в двух словах объяснить про Каменщикова и признать, что пока да, Кузнецов. Варюшкин вроде бы все понял и принял. Опечалился, но из истерики выпрыгнул. Зато я туда почти запрыгнул – потому поспешил напомнить, что к завтрашнему совещанию жду черновое ТЭО реконструкции причала, как будто для того и прибегал, и засим откланяться.

Кузнецов с Бравиным ждали меня у ворот. Если я что-то понимал в людях (вообще и в этих двух в частности), то Сергей все это время должен был деликатно указывать Игорю на чрезмерность выбранной им манеры общения со старшими товарищами. А Игорь, соответственно, должен сперва возражать и отбрыкиваться, а потом расстроенно или там уязвленно замолчать. Похоже, так все и было: к моему приходу ребята держали лица в стороны и почти не отхлопывались от животного мира. Глупо было бы еще и мне немедленно запинывать Бравина за надоедливость или там глумление над ценными специалистами: и пережим бы вышел, на излом, да и Кузнецов счел бы своим долгом заступиться и все насморочить. Но хвалить Бравина было бы еще глупее, как и затевать беседу о погоде. Потому я, выдержав короткую паузу, спросил: