Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

Худшее, что я мог сделать для пациента в анабиозе, — встать к его открытому сердцу вот с такими ногами и с мозгом, который уже дважды за утро терял начатую фразу.

— Оперируем завтра, — сказал я. — В девять. Сегодня всем спать. Это распоряжение номер один. Пациент стабилен настолько, насколько вообще бывает стабилен камень, охрана у дверей процедурной будет. Мне завтра нужны ваши руки и ясный мозг. Мой, к слову, тоже. Я посплю здесь, в Центре, и горе тому, кто разбудит меня без остановки сердца. Повторной, я имею в виду.

— А если он… — Семён покосился в сторону процедурной. — Если программа…

— Если что-то изменится, мы узнаем первыми. — Я кивнул на шкаф, где Фырк дохрустывал остатками кешью. — У пациента самая дорогая сиделка в Империи. Триста лет стажа.

— Двуногий, — отозвался Фырк с набитым ртом, — за такие слова с тебя миндаль. Сиделкой я ещё не работал. Учти, петь колыбельные камню я отказываюсь.

Команда расходилась медленно, оглядываясь на доску, и в дверях даже образовалась небольшая пробка. Грач уходил последним. У порога он остановился, посмотрел на свежие строки плана поверх ночных перечёркнутых гипотез, и губы его шевельнулись без звука. Что он сказал себе, я не разобрал.

Уже позжа я пришел в реанимацию.

У дверей бокса дежурили двое менталистов. Молодые, с одинаково цепкими глазами, при моём приближении оба сделали полшага в стороны, открывая проход.

Внутри пришлось переступить через Ррыка. Лев лежал поперёк входа, заняв собой весь дверной проём по астральной диагонали, приоткрыл один глаз, удостоверился, что это я, и глаз закрыл.

— Хорошая служба, — сказал я ему вполголоса. — Образцовая.

— Сменщиков нет, — пророкотал Ррык, не открывая глаз. — Жалование кешью принимает Фырк. Не отвлекай, смертный, я охраняю.

Ника сидела у кровати на низком стуле и расчёсывала Анне волосы. Делала она это медленно, маленьким гребнем, разбирая прядь за прядью, и одновременно рассказывала спокойным голосом про наш дом — про то, что крыльцо рассохлось за лето и ступенька теперь поёт на третьем шаге, про куст смородины, который разросся до размеров медведя.

Старая фельдшерская школа: с пациентом без сознания говорят, потому что слух уходит последним и возвращается первым. Монитор над кроватью держал семьдесят четыре, аппарат дышал в режиме поддержки, и на простыне у руки Анны лежал гребень со следами седых волос.

— Динамика? — спросил я, проверяя глазами дренаж.

— Шаповалов был в шесть, смотрел зрачки. Говорит — без перемен, и говорит это так, будто без перемен на третьи сутки после такой операции — личное ему оскорбление. — Ника отложила гребень. — Вазопрессоры снизили ещё на ступень. Она тянет, Илья.

— Она тянет. — Я взял лист назначений, пробежал колонки. Цифры были скучными — ровно такими, какие я и хотел увидеть.

В дверях возник Балков. Он остановился на пороге, по ту сторону невидимого льва, и по выправке его было заметно, что спать капитан сегодня ещё не ложился.

— Мастер-целитель. Служебная информация, — голос у него был ровный, доклад как доклад. — Магистр Серебряный задержался у Его Императорского Величества. Сейчас он уже в пути. Утром будет в Муроме.

Вот, значит, как. Артефакт связи треснул, личный канал умер, и о передвижениях человека, с которым я полтора года работал, я узнавал теперь через вежливого капитана. Я дочитал лист назначений до конца, повесил его на место.

— Спасибо, капитан. Утром так утром. Нам с магистром давно пора поговорить. Без зеркал и без приказов через третьих лиц.

— Не могу знать, — сказал Балков с непроницаемым лицом, и мне показалось, что где-то на дне этой непроницаемости лежит согласие. Он кивнул и ушёл, а менталисты за дверью переступили с ноги на ногу и снова застыли.

Ника поднялась со стула, и я увидел, как она спрятала зевок — по-кошачьи, в плечо.

— Так, — сказал я. — Предложение. Лемигов сегодня опять дежурит, домчит тебя до дома с ветерком. Крыльцо, которое поёт, смородина-медведь, своя кровать.

— Нет. — Она сказала это сразу, без паузы на обдумывание. — Дома пусто и далеко. С тобой мне спокойнее. Где ты собрался спать, там лягу и я, и если ты скажешь «в ординаторской на стульях», я заранее предупреждаю, что займу все четыре.

Спорить с беременной женой, у которой такие глаза, не станет ни один человек, имеющий медицинское образование и инстинкт самосохранения. Тем более что в моём кабинете в Центре, за неприметной дверью, имелась комнатка отдыха.

Диван, который раскладывался в честную двуспальную кровать, душ за перегородкой и окно во двор. Барон, проектируя Центр, исходил из того, что его главный врач периодически будет жить на работе, и в кои-то веки административная прозорливость пришлась мне по сердцу.

До Центра мы дошли через двор, под чистым уже небом, и Ника держала меня под руку. Фырк убежал вперёд — проверять своего подопечного, как он выразился, «на предмет несанкционированного оживления».

В комнатке я разложил диван, Ника забрала у меня из рук подушку, потому что я взбивал её слишком долго, и мы легли.

Я успел подумать, что надо бы поставить будильник, и не успел подумать, на какое время.

Проснулся я сам, от солнца. Полоса света лежала поперёк одеяла, за окном орали воробьи, и часы на стуле показывали без четверти семь. Ника спала, уткнувшись лицом в подушку, выпростав руку поверх одеяла, и во сне хмурилась — ей явно кто-то перечил даже там. Я лежал минуту просто так, давая телу провести ревизию. Ноги не дрожали. Голова держала мысль от начала до конца. Восемь часов сна починили во мне больше, чем я рассчитывал.

Контрастный душ доделал остальное. Я стоял под холодной водой, считая до тридцати, переключал на горячую, снова на холодную, и где-то на третьем цикле окончательно вернулся в строй. Хирург, у которого утром стернотомия по граниту.

Ника всё спала, когда я вышел, одевшись. Я постоял над ней, глядя на хмурую складку между бровей, на руку поверх одеяла. За эти дни она видела бункер, наставленный на неё ствол, лунных старейшин и свекровь в каменном анабиозе у мужа на работе.

И ни разу, ни единого раза не предъявила мне счёт за то, во что превратилась её жизнь. Она просто заняла своё место в строю и держала его. Везение такого калибра, скажу честно, я ничем не заработал.

Записку я оставил на стуле, поверх часов: «Ушёл оперировать камень. Завтрак в холодильнике под перегородкой. Люблю».

В реанимации было тихо. Балкова не было. Он похоже ушёл спать, а у бокса стояли