Пулеметчик - Николай Соболев

– Он самый.

– Как хотите, но я бы поостерегся. Александр – удивительное, прямо-таки невозможное, сочетание серьезного марксистского теоретика и ушлого дельца. С его идеей фикс о необходимости разбогатеть я бы ему денежные вопросы не доверял.

– Ему бы родиться на несколько столетий раньше и податься в кондотьеры или авантюристы, – подыграла мне Андреева, – а сейчас ему тесно.

– Как-то так, да. Впрочем, можно будет к нему прислать человека для контроля, от нашего общего с Машей знакомого.

– А вы сами не хотите за это взяться?

– Сам – точно нет, других дел невпроворот. Но вот мои сотрудники могут, – кивнул я в ответ.

Как раз сейчас в наши «резидентуры» едут новые ребята, на обучение, вот пусть и займутся.

– А что это вы, Михаил Дмитриевич, все без дамы, один, так? – сзади неслышно подошел Морозов, был он сегодня как-то необычно печален.

– А привередничают они, – поддела уже меня Маша. – Все никак не выберут.

– Ну почему же, давно уже выбрал.

– И кто же ваша избранница, так?

– А вот на Рождество приедет, я и познакомлю. Да, Савва Тимофеевич, помните, вы меня про ткацкие станки спрашивали? Пришла мне тут в голову одна идея, – я увлек Морозова от Горького и Андреевой, нафиг надо торчать посредине любовного треугольника. Люди все взрослые, но на этой почве крышу сносит мама не горюй, так что лучше в сторонку, в сторонку… – Мысль вот какая, но я специалист в другой области, не могу сказать, насколько это осуществимо. Может, кому-нибудь из своих инженеров покажете?

Мы отошли к окну, я вытащил блокнот и начал набрасывать ткацкий станок с поводком и крючком. Савва Тимофеевич по мере разговора оживал и начинал задавать свои быстрые и точные вопросы.

– А еще я бы посоветовал вам по ложке настойки зверобоя утром и вечером, очень способствует укреплению нервов, – закончил я разговор неожиданным советом. Слишком уж быстро менялось настроение у Морозова сегодня, надо что-то с этим делать, пока не началась полноценная депрессия.

* * *

Через два дня приехала Наташа. И мы немедленно очутились в вязкой паутине условностей.

Да, она формально замужняя дама, но она дама «из общества», а значит, остановиться у меня нельзя – только у родителей, родственников или в гостинице, если по каким-то причинам у родителей нельзя. Да, мы взрослые люди, но вот появляться парой в общественных местах нельзя – немедленно пойдут слухи и сплетни, более того, все семейные откажут нам от дома. Понятное дело, мужчины будут продолжать общаться и даже завидовать, но поле для маневра заметно сузится. Мне-то пофиг, Собко, Шухов и Бари выше этого, а к остальным я и сам не рвусь, но вот Наташе этот скандал совсем ни к чему.

«Мама, я буду ночевать у подруги».

Я чуть не рассмеялся, когда все пришло к этому решению, так знакомому по моей молодости. Я позвонил в Марьину Рощу, разогнал «прописавшихся» у меня чертежников и молодых инженеров и дал команду убрать и вычистить мою холостяцкую квартиру – визит ко мне на Малый Знаменский тоже был не вариант, слишком много заинтересованных глаз вокруг.

М-да, только в личной жизни конспирации и не хватало.

Из двух недель, в которые уместились Рождество, Святки и Новый год, мы сумели урвать только три ночи, и видит бог, мы использовали их полностью – уже после второй «ночевки у подруги» Наташина мама сухо поинтересовалась, почему у дочки невыспавшийся вид.

«Мы с Машей всю ночь проговорили».

Маша Андреева была замужем за Андреем Алексеевичем Желябужским, не слишком дальним родственником Сергея, что позволило выстроить легенду знакомства и дружбы с Наташей. И с удовольствием взялась за такую романтическую роль наперсницы тайной, вопреки воле родителей, страсти, подтверждая все наши отмазки.

И осталась у нас последняя ночь.

Записку принес шустрый мальчишка-посыльный, дождался ответа и умчался обратно. Сама Наташа приехала уже вечером, замерзшая, хоть и на санях с меховым пологом, да и я тоже застыл, пока ждал ее у Камер-Коллежского вала. И мы сразу бросились в дом, даже не думая обняться, и только швейцар успел приподнять фуражку, приветствуя меня.

– Хочешь горячую ванну?

– Я хочу тебя. Почему ты не улыбаешься?

– Я слишком долго ждал.

И я растирал замерзшие ладошки и целовал замерзшее ушко и притащил плед и расстегивал все эти пуговицы и крючки, путаясь в них и рыча от нетерпения под хрустальный смех Наташи…

И время остановилось, только горел ночник, и мы сплетались и расплетались, и в какой-то момент мелькнула мысль, что не хватает метели, чтобы чертить на стекле кружки и стрелы…

И заснули мы только поздней ночью.

Звонок настойчиво дребезжал уже вторую минуту. Ошиблись, наверняка ошиблись, я никого не ждал и не хотел открывать, но ожил телефон, и дежурный по кварталу прошептал прямо в ухо:

– Михаил Дмитриевич, к вам полиция.

Да, вот только их-то и не хватало.

Вот лучшая в мире женщина, а вот твоя чертова жизнь…

Накинув халат, я вышел в прихожую, прикрыл за собой дверь, крутанул головку замка и нажал на ручку. В щель, перекрытую цепочкой, стали видны несколько фигур на площадке, двое точно городовые.

– Что случилось?

– У нас постановление о производстве обыска. Извольте отворить, – одна из фигур шагнула из тени вперед.

Ну кто бы мог подумать. Кожин!

Мы с некоторым обалдением смотрели друг на друга, полицейский опомнился первым.

– Открывайте, Михаил Дмитриевич.

– Видите ли, Николай Петрович, не могу. У меня дама.

Брови Кожина поползли вверх.

– Да вы издеваетесь!

– Нисколько. У меня действительно дама, и будет крайне неудобно, если вы сейчас войдете с обыском.

– У меня предписание. Потрудитесь открыть!

– Не ранее, чем уйдет дама.

– Черт знает что такое!

– Миша, что случилось? – раздался голос из комнаты.

Я развел руками, показывая Кожину, что ни словом не соврал.

– Все в порядке, это по делам квартала, спи, – ответил я Наташе и снова повернулся к топтавшимся на площадке чинам. – Николай Петрович, если вас устроит мое слово, я готов отдать вам ключи с тем, что вы дадите нам час. Но заранее предупреждаю, что на днях в квартире была большая уборка и много чего выкинули, вы можете справиться у дворника.

На том и договорились.

М-да. Вот таким вот нехитрым способом Штирлиц уже третий год водил гестапо за нос. Удивительное дело, насколько крепки здесь условности. Арестованные ведут себя строго в соответствии с неписаным кодексом, а если нарушают его – их разбирает суровый товарищеский суд. Полиция… да и полиция тоже. Читал в мемуарах кого-то из охранителей,