Командарм - Макс Мах

— Увидите, — сказал, подключаясь к разговору, Урицкий. — Это или Савинков, или РОВС.

— Или белые, или розовые, — пожал плечами Кравцов. — Другое дело, единичный ли это акт террора, или нас втягивают в войну на измор?

2.

Все следующие дни прошли в сплошном "стоянии". Митинги, встреча траурного поезда на Николаевском вокзале, почетный караул в Колонном зале Дома Союзов, похороны на Красной площади, и снова митинги, митинги, митинги. Было холодно. Снег хрустел под каблуками сапог. Белые клубы пара вырывались при дыхании изо рта, так что над плотно стоящими рядами весела туманная дымка — толпа дышала.

Кравцов был со всеми. Стоял, слушал, говорил. Говорить — в смысле, митинговать, "толкать" речи — он, впрочем, не любил. Не то чтобы не умел, косноязычие мешало или еще что. Просто не оратор, не митинговый боец. Никакого удовольствия от "самого процесса", как некоторые другие товарищи, не испытывал. Напротив, ощущал себя чужим и не нужным перед массой незнакомых и непонятных ему людей. Однако именно Кравцов оказался — совершенно неожиданно для самого себя — крайне востребованным оратором. "Орать" пришлось на двух московских заводах, в одном из полков гарнизона, в Большом театре — на общем траурном митинге, и в Тимирязевской академии. После каждого такого выступления, отирая испарину со лба, Макс с тоской думал о том, что командовать дивизией в отступлении и того проще. Во всяком случае, для него. Но взялся за гуж…

Дело шло к съезду, назначенному на конец марта, и Кравцова аккуратно, но настойчиво выводили в делегаты. Кто именно занимался его "проталкиванием" Макс не знал, но чувствовал присутствие "опытного партийного организатора" за спинами говоривших с ним людей. Ну, а за "анонимом", разумеется, предполагался Ульянов. Тут сомнений быть не могло: Владимир Ильич отличался известной последовательностью во всем, что делал. Предложил Кравцову стать делегатом съезда — знать бы еще, зачем, — и не забыл, протежировал, несмотря на нездоровье и сложность ситуации. А ситуация, как, собственно, и предполагалось, сложилась в Республике отнюдь непростая. Смерть Зиновьева разрушила устроившееся за прошедшие годы равновесие сил, и в условиях неопределенности начали складываться новые союзы. Все "пробовали" всех, взвешивая встречные предложения и оценивая перспективы. И вновь — и теперь уже совершенно нежданно-негаданно — Кравцов нашел себя совсем не в том "разряде", в котором числил, исходя из известных ему обстоятельств. Пожалуй, даже в лучшие годы — в восемнадцатом и девятнадцатом, когда на самом деле и взошла его звезда — Макс не относился к числу больших или даже малых вождей. А между тем, в числе тех, кто как бы невзначай заговорил с ним во время траурных мероприятий, оказались очень разные люди, большинство из которых еще совсем недавно "смотрели сквозь" Кравцова. И не по злобе или из комчванства. Просто он был им неинтересен тогда, но времена, кажется, переменились.

В колонном зале подошел Лашевич, пожал руку, спросил о здоровье, вспомнил какой-то смешной случай из Петроградской осени семнадцатого, пригласил зайти вечерком, посидеть, попить чаю. В Большом, подозвал, по-дружески помахав сквозь толпу рукой, Николай Куйбышев — старый знакомый по Южфронту. Бывший комдив Девятой дивизии был здесь не один, а с братом, которого Макс лично не знал, но о котором много чего слышал. Познакомились, перекинулись парой слов, и тут, проходя мимо, кивнул ему с самым дружеским выражением лица Фрунзе. Впрочем, с Михаилом Васильевичем в тот раз поговорить не удалось, но зато, отведя Кравцова в сторонку, с ним долго разговаривал Гусев-Драбкин, расспрашивал, о том, о сем, но так толком ничего — по существу вопроса — и не сказал. А вечером, у Лашевича, искренний интерес к скромной персоне бывшего командарма проявил Серебряков, даже расчувствовавшийся неожиданно при воспоминаниях о годах военных невзгод. Однако самый интересный в эти дни разговор состоялся у Макса с Троцким. Дело было сразу после похорон Зиновьева, упокоившегося у Кремлевской стены рядом со Свердловым. К расходившимся по домам слушателям Академии подбежал порученец, не по-зимнему одетый в хромовую кожу. Сунулся к одному, другому, не зная, по-видимому, Макса в лицо. Нашел, наконец, Кравцова и, спросив вежливо, не занят ли, мол, часом, Макс Давыдович, пригласил — впрочем, вполголоса — в авто председателя Реввоенсовета Республики.

— Здравствуйте, Лев Давыдович!

— Здравствуйте, товарищ Кравцов!

Троцкий элегантно разрешил дилемму с каламбуром про двух "Давыдовичей" и чуть развел губы в улыбке, показывая, что обращение не случайно.

— Мне хотелось бы внести ясность в один немаловажный вопрос, — Троцкий говорил медленно, отчетливо артикулируя звуки. — Гражданская война, Макс Давыдович, завершилась. Спорадические всплески военной активности наших противников, наблюдаемые, на границах Республики, всего лишь отзвуки затухающей бури. Вы согласны со мной?

— Вполне, — кивнул Кравцов, пытаясь сообразить, к чему клонит Лев революции.

— Серьезное вооруженное противостояние впереди, — Троцкий был несокрушимо последователен в изложении своих идей и несколько излишне красноречив для приватной беседы, но таким уж он был, к добру или злу. — Не буду говорить о мировой обстановке, полагаю вы все понимаете и сами. Войной — я имею в виду полноценную интервенцию — наши враги сейчас идти на нас не готовы. Но и в покое не оставят. То есть, армия нам нужна, и это должна быть не просто вооруженная милиция, как в восемнадцатом году, а полноценная современная военная сила, своей организацией, вооружением и специальной подготовкой способная противостоять армиям империалистических государств и их союзников.

Разумеется, послушать Троцкого вблизи, вот так, как сейчас — в ходе разговора тет-а-тет — крайне интересно при любом раскладе. Как не крути, а Лев Давыдович являлся на данный момент одним из нескольких — если вовсе не из двух — признанных лидеров партии и уважаемым, а некоторыми любимым и даже обожаемым вождем Красной армии. Поговорить с таким человеком о перспективах развития вооруженных сил Республики — да о такой удаче мечтали многие совсем неглупые люди, тем более, люди военные. И говорил он — пусть и несколько витиевато, в принятой и привычной партийном манере — о многих важных и разумных со всех точек зрения вещах. О сокращении армии и о задачах встающих в этой связи перед ЦК, РВСР и Наркомвоенмором. Об экономической и кадровой бедности Страны Советов, разрухе и топливном голоде, и, разумеется, о Голоде, все еще свирепствовавшем во многих центральных и окраинных губерниях. О технике — танках, аэропланах, химии — которой практически не было у РККА, но которая была ей жизненно необходима…

Троцкий говорил долго, предоставляя, впрочем, Кравцову возможность вставлять тут и там краткие ремарки, отмечая лаконичными репликами свое отношение — практически по всем пунктам положительное — к словам Вождя. Так что затянувшийся монолог можно было бы, исходя из правил риторики, счесть за диалог, но Макс не обольщался. Это не он беседовал с Троцким, это Лев Давыдович говорил с ним. Смущало только отсутствие ясно сформулированной цели этого затянувшегося общения. Ведь не стал бы Наркомвоен тратить свое драгоценное время на какого-то — прямо сказать, одного из многих — командиров Гражданской войны просто так.