SoSущее - Альберт Егазаров

Они зашли за крайнюю колонну. Слева от загребка встал Рома, справа — Платон.

— Смотри, — сказал Платон Роме и завернул рукав курточки Айдар Радарыча. Запястье охватывало кольцо чуть более темного оттенка, чем предплечье…

— Я сам, — отрывисто бросил их пленник и одним резким движением содрал кожу с кисти, так, словно на ней была надета телесного цвета перчатка, инкрустированная ухоженными ноготками.

Комнатным олигархам, не вставлявшим самолично паяльники в афедроны конкурентов, картина открывалась отнюдь не кофе с молоком, но Рома отреагировал спокойно, даже пренебрежительно. При виде розовой, пухлой, тонко пахнущей ручки с небольшими плоскими ноготками и складочками на тыльной стороне у него, как у заправского териарха, только алчно сверкнули глаза.

— Вот это и есть загрёбище, — почти торжественно сказал Платон и огляделся по сторонам. — Жаль, проверить полноценно не удастся.

Он порылся в карманах, но там мог быть только талон на питание. Других вещей не полагалось.

— Смотри, — сказал он и, бережно развернув крохотную ладошку Радарыча, стал подносить к ней бумажный прямоугольник. Прямоугольник коснулся нижним обрезом пухлой ладошки и стал исчезать, словно под ним была не детская розоватая кожа, а черная дыра. Платон опустил талон до конца. Бумажка бесследно исчезла. Роман стоял бледный и сосредоточенный, но это было не лоховское удивление фокусами иллюзионистов, а быстрая умственная работа по вычислению вариантов использования такого богатства.

Радарыч сощурился, мурлыкнул и, подпрыгнув на месте, отправился восвояси. Платон успел схватить его за рукав.

— Радя, рефлексы-то выключи, это же не мэрия, а столовая пионерская. Ты что, меня без обеда хочешь оставить из-за следственного эксперимента?

Грозная идиома «следственный эксперимент» мгновенно вернула Нилова к реальности. Он отряхнулся, как собака после купания, и виновато произнес:

— Прости, Азарыч, ты же знаешь, после загрёба я минуту в полной отключке.

— Да ты вообще как глухарь на токовище. Голыми руками бери.

— Сам ты тетерев. Посмотрел бы на себя, когда сосало свое пристраиваешь.

— Ну ладно, Радарыч, ладно, твоя правда, в любви мы все тетерева.

Айдар Радарович тем временем не только окончательно пришел в себя, но и каким-то чудом успел надеть фальш-скин[79] на свое розовое загрёбище — и теперь сероватый талон на питание лежал уже в крепкой волосатой руке настоящего номарха.

Отдав талон и раскланявшись с мистагогом и его недососком, Айдар Радарович неожиданно спросил:

— А какая она, моя правда, Платон Азарович?

— Недолгая, Радарыч. Так что поторапливайся.

— Да хранит вас кисель двух берегов, — с тонким налетом печали на пожелании обронил Нилов и пошел прочь.

— И кто он такой, этот Радарович? — недовольно спросил Рома.

— Вообще-то наместник волжских земель, номарх по должности, синдик по призванию, вор в душе, ну и лицензиями в Комитете заведует параллельно.

— А с виду не скажешь. Мужик какой-то.

— По виду и нам на запятках сидеть, Рома, а не галстуки бриллиантами подкалывать.

— Чего это вас, дядь Борь, на Толстого свело?

— Толстого? Это которого, недососок?

— Ну, который граф.

— Молодец, не зря кооптировали. Они оба графья были.

— Точно. В школе проходили. Эй, трое толстых, оба ко мне.

— Хамишь, адельфос аморалис. Как тебе еще на сосало не наступили.

— Дядь Борь, не хамлю. Это же анекдот такой.

— Анекдоты на вечер оставь. У нас… — произнес Платон и остановился, потому что его речь разрезал громкий звонок, похожий на те, которые надрывно звали на урок в незапамятные советские времена. — Скоро интродукция, всю рудиментальную базу мы уже, конечно, не разберем, но на лоховище тебе взглянуть надо, — быстро сказал Платон и стал кого-то выискивать в зале. Видимо, не обнаружив носителей лоховища в прямой видимости, Платон потащил Рому в боковой придел.

— Это что, главный рудимент лохоса? — спросил Рома наставника.

— Типа того.

— А они об этом сами знают, что у них рудимент такой имеется?

— Знают, только называют они его по-другому. — Платон пристально взглянул на недососка, раздумывая, не рано ли открывать ему тайну подчинения… — Совестью называют. У лохоса наличие этого рудимента — предмет гордости, ну, примерно как у пигмеев кольцо в носу. К тому же, как тебе известно из лекций по этнографии, для носителей кольца все не окольцованные считаются, варварами, немыми, дикарями, зомбаками, а если не считаются, то попросту игнорируются как бытийствующие субъекты.

— Ну и козлы они, лохи эти, — вставил Рома — оскорбленный представитель отряда сосунков.

— Ты мне тут классификацию не ревизуй, не Линней поди. Козлы — это отдельный вид. Если успеем, я тебе их перед отбоем опишу. Лохос, заруби на носу, — гораздо хуже, потому как визуально в обычном состоянии сознания их видовой орган неразличим.

— Он что, как и сосало, внутри находится?

— В том-то и дело, что нет. Снаружи.

— Не видел ни разу, — озадаченно произнес Рома в то время, как Платон опять стал вертеть головой.

— А ты вон туда погляди-ка, — сказал он, вытягивая руку в направлении одиноко стоящего человека.

— Это тот, что с бородкой клинышком? — спросил Рома.

— Ну да, Иван Никифорович Недоволин.

— Он что, лох?

— Не совсем, Иван Никифорович как бы двуликий, только рангом пониже. Родился лохом, потом в ренегаты подался, теперь вот оборотнем стал.

— С лоховищем?

— С лоховищем, разумеется. Иначе не видать было ему собесов в годы оны. Ну что, видишь что-нибудь?

— Не-а, — честно признался Рома, рассматривая невзрачную фигурку.

— Совсем ничего?

— Чисто, вообще.

— Ну, подойдем поближе.

Они подошли к Иван Никифоровичу Недоволину. Он насторожился и слегка втянул голову в плечи. На этом жесте Платон больно ткнул Рому в бок.

— Видишь? — прошипел он.

— Не-а, — честно признался Рома.

— Ну, смотри, не видишь, что ли, почему он голову пригнул?

— Сутулый, наверное.

— Сам ты сутулый. Лоховище у него о-го-го какое, хотя он и выдавливает его неустанно. Бедняга. Такое еще лет пять рассасываться будет.

Они сблизились уже настолько, что обсуждать внешний вид чиновника стало неприлично.

— Иван Никифорович, — преувеличенно радостно воскликнул Платон.

Иван Никифорович еще сильнее втянул голову в плечи.

— А теперь? — обращаясь к Роме, прошептал Платон.

Рома что-то проблеял в знак отрицания, и Платон повернулся опять к Ивану Никифоровичу.

— Не выдавил еще? — участливо спросил он.

— Да осталась пара капель. Не сцеживается никак.

— Про пару капель ты это загнул, Никифорович. Тебе еще давить и давить. А ты опозориться пробовал? Говорят, позорище болезненно весьма, но зато уж помогает так помогает.

— Да куда уж позорнее, Платон Азарыч, с таким агрегатом в наше время ходить.

— Куда?! — с задором вскричал Платон и, схватив одной рукой что-то невидимое, но весьма прочное над левым плечом Ивана Никифоровича, вскочил ему на спину. Двинув пятками чиновные