Осьмушка - Валера Дрифтвуд

Она хочет спросить, а чего же это такого весёлого в здешних местах по сравнению с теми, прежними, но тут Ржавка хватает её за руку:

– Тиш-тиш… ох, смотри.

Впереди бредёт какая-то тёмная фигура.

Тащится, спотыкаясь, и безостановочно двигает руками перед собой, будто хочет что-то нашарить возле груди. Мотает головой, ковыляет по кругу. Потом останавливается, словно забывши, куда нужно идти.

– Он больной? Или пьяный? Может, помочь нужно, – произносит Пенни. С такого расстояния чужака должно быть трудно учуять, но в воздухе чувствуется что-то вкрай неправильное. Запах? Смрад…

– Помочь-то нужно, – тихонько соглашается Ржавка, – да мы с тобой тут плохо управимся. Это не болезнь. Это…

Тут тёмный чужак вскидывает голову – услыхал ли? учуял? – и чешет в их сторону, всё тем же нелепым манером. Пенни чувствует, как дыбом встают мелкие волоски вдоль спины, вдоль шеи, на руках.

– Мертварь, – выговаривает Ржавка.

И они бегут прочь что есть силы, словно загорелась под ногами сырая земля.

* * *

– Нам в школе говорили, что их не бывает, – почему-то зубы у Пенни стучат, как от холода. – Нам говорили, это всё сказки. И кино…

– Щас будет нам кино, – вздыхает Коваль. Он точит оселком нелепую длинную железяку, орчий меч, они с Тисом одни из всего клана таскают такие. – Третий, блин, мертварь за шесть лет… – конопатый ругается на орчанском наречии, а молодые костлявые глядят на него во все глаза, как на бога. Но не похоже, чтобы кто-нибудь был чересчур напуган.

– Полвека назад… да не, уже больше – была большая война, – произносит Штырь. Подаёт Ковалю раскуренную самокрутку, пахнущую сухой медовой травой, не в руки подаёт, а прямо к губам, чтобы затянулся. – Началась она среди людей, далеко отсюда. Но пошла, как песня, на все стороны. У нас говорили так: «Орку воевать – как сирене плавать…»

– Как страфилям – под небушком летать… – тихо произносит Дэй.

– …только там стали такие дела твориться… – Штырь тянет с самокрутки густой дым, от которого у Пенелопы чуть слезятся глаза. – вовсе бесчестные.

– И «Анчар», – говорит Магранх-Череп, скривив рот.

– И «Анчар», – продолжает Штырь. – А под самый конец кое-где и мертварей повадились подымать. Сперва своих же. Раз за разом. Раз за разом. Не давали помереть честно.

А потом какой-то чародел говняный додумался и чужих обезволить. Свежих. Ещё, считай, тёпленьких. Чтобы возвращались, значит, к своему войску, и там…

– Щучий Молот всякое рассказывал, – кивает Коваль. – он тогда наёмничал, совсем молоденький был.

Пенни даже не хочется спрашивать, за кого наёмничал этот Щучий Молот.

– Здесь, – говорит Штырь, – были большие бои, на этой земле. У людей теперь об этом немногие знают. А мертварей подымать всё-таки очень нечасто отваживались, такое это худое дело, хуже не сразу и выдумаешь. И после почти всех прибрали. Будто их никогда и не было. Сейчас небось расскажи кому – засмеют.

– Ага, блин, я щас сам тут обсмеюсь, – сообщает Коваль, и Штырь снова подносит ему курево. – Кхм. Ну, пойдём, что ли.

– Хочешь – давай я, – предлагает Штырь ровным голосом. Как будто речь идёт о том, кому отмывать извозившуюся в грязи маленькую Шарлотку.

– Пшёл ты, миленький. Легче меня с этим никто не управится.

– Знаю.

– Почему Коваль?.. – отваживается спросить Пенни. Она и не ждёт внятного ответа, но Магда Ларссон объясняет:

– Ты ведь знаешь, в человеческих легендах кузнецы часто бывают колдунами. Орки не способны к настоящей магии, и у них всё наоборот: орочий кузнец разрушает чужое колдовство. По крайней мере, они в это верят.

– Не верим – знаем, – возражает Ёна. – Нэннэчи, ты ж сама два раза видела.

– То есть Ковалю легче убить… ту штуку… чем остальным, потому что он всё время возится с железяками?

– Не убить, – поправляет Череп. – Убивали его, небось, уже много раз – то-то он до сих пор мается. А Коваль его отпустит. Ванн-Кхам Щучий Молот хорошо всему научил.

* * *

Вечерний сумрак ещё не так загустел, и мертваря хорошо видно. Для погибшего более полувека назад бредёт он удивительно шустро, и всё так же шарит пустыми руками по своей груди. По одежде уже и не разобрать, к какой воюющей стороне когда-то он принадлежал. Наверное, это не важно. Ни глаз, ни носа на искорёженном лице, только тёмные дыры. Зубов зато полон рот. Ровных, красивых. Пенни смекает, что мертварь идёт по её и Ржавкиному следу, но прямо сейчас ей кажется, что всё происходящее – какое-то кино, дешёвенький ужастик, только и всего. Потому что ведь мертвари – выдумка. Конечно, выдумка. Иначе и быть не может. Настоящего живого врага можно постараться убить. А это…

Только расходящийся от тёмной фигуры смрад продолжает убеждать: да вот хрен там, а не кино. Смрад даже не такой, как бывает от старой трупнятины, а совсем, совсем неправильный. Он проникает прямо в башку, в самое нутро, минуя нос. Сквозь него отлично можно чуять все остальные, привычные и мирные запахи, даже лёгкий след дыма медовой травы на волосах Коваля, и вот от этого, кажется, жутче всего.

Угадав поблизости присутствие живых, мертварь бодрится, подбирается, перестаёт бестолково сучить руками и идёт почти вприпрыжку. Только вдруг останавливается и замирает, будто с маху на что-то налетел. Коваль выходит навстречу – точёная железяка наотлёт – и вдруг заговаривает с мертварём, ровно как с умаявшимся другом.

– Устал, да? Вижу, устал. Давно шатаешься. Страшно давно. Ни сна, ни передышки. Что ж за паршивцы с тобой такое сделали, а? Вряд ли тот способен понимать обращённые к нему слова, но теперь мертварь стоит, склонив голову, и только вздрагивает, тихо хрипя.

– Войне тебя отдали, а она и не взяла. Обидно.

Нежить вздрагивает сильнее.

Конопатый идёт вперёд и говорит почти ласково:

– Я твоя война. Давай.

Тут мертварь вскидывает руки и сигает к Ковалю с таким проворством, что не одна Пенни успевает заорать от ужаса.

Конопатый встречает его железякой. Даже не рубит: прикладывает как-то плашмя, под бок. Мертварь рушится на колени, складывается – нет, сыплется какими-то мелкими кусками, и перестаёт быть.

Если бы это и впрямь было кино, то Пенни так бы и сказала: «Не могли, что ли, сделать как-нибудь поэффектнее?!»

Только неправильный смрад, казалось бы, пропитавший весь мир насквозь, исчезает едва ли не быстрее, чем сама несчастная нежить. Перед Ковалем на примятой травке остаются какие-то расползшиеся от навалившегося времени тряпицы, остатки обуви, проржавелый нож, несколько пуговиц. И горстка красивых зубов.

* * *

Орчий старшак стискивает конопатого так, что того и гляди захрустят кости.

– Ты