Кьяроскуро - Горан Скробонья

смерти, поэтому сейчас лишь едва заметно проскрежетал зубами. Взгляд полицейского беспокойно метался от страха, что в любой момент из-за угла может появиться разъяренная толпа, жаждущая расправиться с арестантом. И ведь он не смог бы упрекнуть их за желание взять правосудие в свои руки. К счастью, единственное, что показалось из-за угла, – нахмуренное лицо Милована Глишича, который явно с трудом проснулся так рано. На писателе было темное пальто с высоким воротником, отделанным кожей, а на голове – русская шапка из медвежьего меха, натянутая на лоб почти до глаз. В правой руке он держал чемодан с «паркером», и Таса с улыбкой подумал, что это один из самых полезных подарков, которые он когда-либо делал.

– Бог нам в помощь, Милован. – Миленкович потер руки в попытке их согреть.

– Да ладно, Миленкович, не сидится тебе на месте, – проворчал Глишич. – Разве нельзя было подождать до утра, чтобы погрузить злодея в карету?

Таса похлопал друга по плечу, чтобы подбодрить.

– Чем скорее это закончится, тем скорее мы вернемся к нормальной жизни. Ты в типографии, а я, слава богу, в своем кабинете в главном отделении полиции.

Глишич знал, что Таса прав, поэтому промолчал и не стал больше жаловаться, понимая, что это бессмысленно. Тем более что причина вспыльчивости и сварливости заключалась в том, что ему удалось погрузиться в беспокойный сон всего на пару часов, а после пробуждения не дали по-человечески умыться и причесать бороду. Глишич посмотрел на Савановича, который неподвижно стоял на крыльце, и отметил, что задержанный в кандалах был уже не так неуклюж, как вчера. Сава склонил голову, коснувшись подбородком груди и ни единым жестом не выдав, что осознает ситуацию, главным действующим лицом которой стал.

– Вчера вечером мне позвонили из Белграда, – сказал Таса.

– Что они говорят? – угрюмо спросил Глишич.

– Что отправили депеши во все места, где есть связь, и приказали глашатаям немедленно выйти на улицы и сообщить гражданам о поимке Савановича.

– Я это уже знаю. Вчера слышал, как люди передавали слух из уст в уста.

Как только задержанного поместили в Валевскую тюрьму, глашатаи разбежались по городу и начали бить в барабаны, выкрикивая: «Внимание! Слушайте и узнаете!» Это привлекло зевак на улице, за ними выглянули любопытные из домов – все хотели послушать объявление.

– Внимание! Слушайте и узнаете! Да будет известно всем: сербская полиция поймала злодея по имени Сава Саванович, известного в народе как Зарожский Кровопийца. На протяжении нескольких лет он вселял страх в умы граждан, совершая многочисленные преступления. И теперь его злодеяниям пришел конец. Свершилось!

К счастью для глашатая, новость порадовала людей, и по улицам разнеслись крики: «Да здравствует полиция!» и «Да здравствует князь!», иначе в его сторону полетел бы град ругательств, оскорблений и, возможно, даже камни.

– Нет никаких сомнений, что арест Савановича стал главной новостью, – сказал Танасия. – В Белграде готовится печатное издание прокламации, его распространят среди горожан и расклеят в общественных местах.

– Мы словно сделали кувырок через голову, и теперь все ждут от нас цирковой номер, – заметил Глишич.

Таса оставил друга в покое, понимая, что у Милована ужасное настроение, пошевелил усами и кивнул тюремным охранникам. Те подхватили Савановича и буквально пронесли по лестнице. Поставили на землю, подвели к карете, в которой тот отправится до Белграда, и наконец завели внутрь тюрьмы на колесах. Сами зашли следом, отперли цепь, соединяющую наручники и кандалы, пропустили один конец через звено, прикрепленное к полу кареты, и снова защелкнули. Когда полицейские покинули тюремную карету, в нее залез Таса и тщательно проверил все оковы, не желая ничего оставлять на волю случая. Довольный увиденным, он вышел наружу и уступил место двум охранникам, которые должны были не сводить глаз с Савановича, пока они не доедут до «Главнячи»[38].

Поодаль Глишича и Тасу ожидала вторая карета, которую предоставил один из самых уважаемых хозяев Валево. Экипажи, помимо охранников Савы, готовились сопровождать шесть всадников из гарнизона Валево.

– Тебе досталась процессия, достойная царя, – буркнул писатель Саве. – Словно ты заслужил самое высокое отношение за свои преступления.

Задержанный не отреагировал на слова Глишича, будто не услышал, и Таса закрыл дверь тюрьмы на колесах, запер снаружи большим железным замком, сунул ключ во внутренний карман пиджака, застегнул меховую шубу и сказал:

– Поехали?

Глишич сел в карету первым и тяжело откинулся на сиденье, отчего деревянная конструкция затряслась. Таса покрутил усы, сохранив при этом серьезность, и пришел к выводу, что самое разумное сейчас – держать рот на замке, поэтому просто сел рядом с Глишичем и подал знак трогаться, молясь о безопасности на дороге. Копыта застучали по мостовой, первой выехала карета с задержанным, за ней в две колонны выстроились шесть всадников в зимних плащах с капюшонами. У каждого всадника справа была сабля в ножнах, а за спиной – винтовка. Когда процессия подъехала к выезду из Валево, луна скрылась за облаками.

Полчаса они покачивались в молчании, Таса видел, что Милован не дремал, и решил, что сварливость друга прошла, поэтому осторожно сказал:

– Ты погрузился в себя, Милован. Могу ли я облегчить твои размышления?

Глишич пересел на сиденье напротив.

– Мне нравится смотреть собеседнику в глаза, друг мой Таса. Не зря говорят, что они – зеркало души и что по ним можно прочитать невысказанное, то, что лежит на сердце. А теперь скажи, что ты видишь в моих.

– Здесь чертовски темно, – начал Таса, – но я чувствую, что тебе не дают покоя сомнения. Предполагаю, что из-за ареста Савановича. Я знаю, что тебя беспокоит убийство его помощника, но думаю, что твое душевное состояние связано с тем, что случилось, когда ты следил вчера за преступником, пока я ездил за помощью.

Глишич отвернулся и уставился на темноту за окном. Снаружи не было видно ни зги, плотный покров ночи скрывал пейзаж, как занавес на сцене скрывает от зрителей декорации до начала спектакля. Глишич облизнул губы и вздохнул.

– Могу сказать, что мы везем в Белград необычное существо.

– Я знаю. И верю, что…

– При всем уважении, – перебил Глишич, – я не думаю, что ты имеешь представление о том, с чем мы столкнулись.

Таса Миленкович скрестил руки на груди и покачал головой.

– Значит, ты все-таки разговаривал с Савановичем, хоть и не признался мне в этом, – с укором в голосе сказал он. – Если ты позволишь ему проникнуть в твою голову, он утащит тебя за собой в то темное место, откуда сам вылез. А там нет ничего, Милован, только пустота и смерть.

Глишич закатил глаза.