Управдом - Андрей Никонов

Старший кассир Ферапонтова нашлась во вторник, 13 сентября, в лесополосе по дороге из Рогожска в деревню Пешково, аккурат на берегу реки Клязьма. Тело женщины сильно пострадало, за почти две недели на жаре распухло, да и животные успели обглодать ей лицо, ноги и часть тела. Опознали кассиршу по вещам, оставшимся при ней, не хватало только сумочки, которую она носила с собой, но и ту обнаружили в доме деревенского жителя, который о теле доложил. Что делала женщина на берегу реки в стороне от Рогожска, хотя обитала по другую сторону железной дороги неподалеку от банка, узнать не удалось – ее сослуживцы, допрошенные Мальцевым, все как один утверждали, что жила Ферапонтова уединенно, детей у нее не было, после смерти мужа от тифа в лихие революционные годы так спутника жизни себе и не нашла. На квартире, где проживала кассир, вещи лежали на своих местах, из чего следствие сделало вывод, что она до дома в тот день не добралась. Соседи тоже подтвердили, что уже неделю ее не видели, но поскольку характер женщина имела склочный и дружбы ни с кем не водила, то и не беспокоились.

– Делов-то, – один из них, средних лет слесарь горводоканала, равнодушно смотрел через следователя, – ну пропала, мало ли людей пропадает. Женщина она была, вот те крест, никудышная, отвыкла от мужской ласки за столько лет. Правда, хахаль у нее появился не так давно, что он в ней нашел, не знаю, может слепой или до страшных баб охочий.

– А кто, знаешь?

– Не-а, не наше это дело, – слесарь рыгнул, сплюнул. – Слухи ходили, что сошлась она с кем-то с работы своей, так вам баб надо порасспросить, сплетни – это их любимое занятие. Как встретятся, толкуют часами обо всех вокруг, кто куда гуляет, да что делает.

– Спрошу, – пообещал Мальцев. – Что еще знаешь?

– Да ничего. Мое дело маленькое, если труба там прорвет или на башне водонапорной непорядок, тем и занимаемся, а в чужие дела не лезем. Квартерку вот жаль, хорошая квартерка, теплая и с отоплением паровым, кому достанется, не знаете?

Следователь не знал.

– Родственники в Ленинграде остались, – Карецкий успел проверить домовые книги в коммунхозе. – Зарплату эта Ферапонтова почти не тратила, часть отсылала сестре, остальное держала дома, за притолокой. Мы посчитали, там лишнего ничего нет, примерно лет пять копила, наверное. Значит, не ограбление это.

– Да ясно, что замешана она, – Мальцев аккуратно подшил результаты вскрытия в папку, туда же положил протокол обыска. – Зарезана так же, как Чухонин, значит, этот банковский охранник, Бондарь который, ее и прикончил. Он же и тем хахалем таинственным наверняка был, соседки рассказали, что последний месяц чуть ли не у нее дома жил, и по приметам подходит, фотографию вроде как опознали.

– На почве страсти убийство получается?

– Там, сам понимаешь, страсть к деньгам. Но он что ее, что Чухонина аккуратно прикончил, так, чтобы не мучились. Удар между пятым и шестым ребром, прямо в верхушку сердца, а потом вскрытое горло, видно, что мастер работал, Райх на эти разрезы как на картину смотрел, только что слюни от восхищения не пустил. Сказал, что Бондаря этого сразу бы к столу хирургическому поставил.

– К стенке эту мразь поставить. Он ведь раньше кем был – штопарь, крови на руках не налипло, знаменит исключительно по наглости, под носом милиции гоп-стоп проворачивал, а теперь, считай, мокрушником заделался, – Карецкий потер синяки под глазами. – Хотя и улов большой, за такое прирезать не грех, по их понятиям. По бумагам своим накопал что-нибудь?

– Валяются в кабинете. В пятницу верну, глухое дело, – следователь поднялся. – С сумкой вот интересно, эксперт говорит, что растянута она, видимо, таскали в ней что-то, что плохо помещалось. И другие кассиры тоже говорят, что в тот день плотно набита была, причем и когда на работу пришла, и когда уходила. Мы в ее столе пачку смятых газет нашли.

– Думаешь, она вынесла деньги?

– Только если небольшую часть, там бумажек этих на восемьдесят кило было. Сразу бы заметили. Нет, что-то другое она вытаскивала, только узнать бы – что. У директора банка не спросишь теперь, чем она занималась, вроде бы просто кассой заведовала, и все. Но в этом направлении копать и копать. Кстати, тот крестьянин, который Ферапонтову на бережке нашел, написал, что сумочку у себя припрятал, чтобы не пропала, а потом запамятовал. Дом мы его обыскали, ничего не нашли лишнего. Так я его завтра отпущу.

– Ну и правильно. Мог бы вообще смолчать, валяется труп и валяется.

– Я к тому, что проследить за ним надо. Вроде бы сумка нетронутая, там и деньги оставались, двадцать рублей с мелочью, и помада, и даже кусок булки засохшей, но мало ли еще что было, и он это сховал где-то, так обязательно побежит проверить, на месте или нет. Приставь когонибудь, надежды мало, скорее всего, этот Бондарь все и забрал. Но вдруг осталось чего.

– Хорошо, попробую. Но здесь, в городе, проследить-то нетрудно, а вот на деревне, они ж все друг друга знают, дело гиблое.

– Все равно, хоть как.

– Ладно. Ты мне вот что скажи, что это за жизнь, Пал Евсеич, а? Живет человек, ну склочный чуть, сварливый, никого не трогает, работает себе в банке, а потом пропадает – и не нужен никому. Так?