Самайнтаун - Анастасия Гор

солнце. Затылок ударился о дерево, когда Франц откинул голову назад и закрыл глаза. Пальцы его принялись отбивать по подогнутому колену тот же ритм, что он слышал за дверью. Лихорадочный и какой‐то надрывный, болезненный, он, однако, убаюкивал его. Хотелось спать, отключиться прямо здесь, на этой ковровой дорожке, тянущейся вдоль всего коридора на втором этаже, как змеиный язык… Но внизу ждала Титания, а их обоих – нет, всех четверых – ждали огромные проблемы.

– Ты знаешь, куда подевался Джек? Он тебе не звонил? – спросила она, когда Франц все‐таки соскреб себя с пола и спустился вниз. – Кое-что случилось сегодня. Нам срочно нужно это обсудить.

Он остановился на последней ступеньке лестницы, оглянулся на дверь и вдруг впервые за день задался тем же вопросом.

– А ведь действительно, – нахмурился Франц. – Где Джек?

4

А как тебя зовут?

Когда‐то очень давно, наверное, 100 лет назад

Гроза кричала, как новорожденный младенец, которым природа наконец‐то разрешилась в муках. Каждая ее вспышка заливала комнату слепяще-белым светом и казалась ярче, громче и стремительнее предыдущей, будто молния бежала с ветром наперегонки. Темные деревья за окном пригибались к земле, напоминая людские силуэты, столпившиеся вокруг хижины. Дом скрипел, словно бы дышал через свистящий дымоход, и даже крыша слегка приподнималась, как его грудная клетка. На печи тем временем закипал чайник, а ступни согревала разгоряченная жаровня, замотанная в льняные одеяла. Джек обвился вокруг нее змеей, ища тепла в промокшей насквозь рубахе, и старая истончившаяся перина из лебяжьего пуха прогнулась под его весом. Он слышал скрежет, с которым голые осенние ветви царапали окна, запотевшие от жара очага, и чувствовал запах сухого дерева, сырой земли и вереска, набитого в подушку для крепкого сна.

Этот сон к Джеку, однако, больше не шел – он и так проспал достаточно. И сейчас, проснувшись, заворочался с боку на бок.

«Жил Самайн в краю жестоком – дух пира, что считался слишком добрым. Несмотря на то, у Самайна было все…»

Один голос смолк в его голове и проклюнулся другой:

– Он живой?.. Божечки, он живой! Без головы! Как это возможно?! Роза, что же ты наделала… Права бабушка была, права… Бестолковая я, безмозглая, безрассудная! Зачем притащила, зачем пожалела, ой, зачем, зачем… Шевелится? Божечки, еще и шевелится!

Джек снова замер, давая себе время вспомнить, а тому, кто стоял и причитал над ним, время успокоиться и подготовиться к моменту, когда он зашевелится опять. Джек упрямо взывал к воспоминаниям, но отзывались на этот зов лишь заросли тысячелистника, шиповника и цикория, через которые он прокладывал свой путь, ступая по вязовому лесу босиком. Он помнил их, а еще заскорузлые ветви, куполообразные кроны и верхушки, осажденные вороньем. Но совершенно не помнил того, как очутился сначала там, а теперь здесь. Что было между этим? Куда он шел? И почему, зачем сейчас находится здесь? И где это «здесь»?

Джек снова завертелся… И вдруг услышал, как щелкнул затвор ружья. Этот звук разбудил воспоминания если не давние, то совсем свежие: мирно горящий в окнах свет, незнакомое крыльцо, деревянные ступеньки, на которые он упал плашмя. Худые женские руки, затаскивающие его через порог, и то самое ружье, щелкнувшее минимум три раза за все время. Это был четвертый, самый близкий – уже не из-за двери, со скрипом отворившейся навстречу его тени, а вблизи, почти в упор.

К босым ногам прилипли комки грязи, рубашка тяжело висела на плечах, пропитанная дождевой водой. Когда Джек наконец‐то пришел в себя и сел на постели, молния за окном снова мигнула. Они оба вздрогнули одновременно – и Джек, и девчушка, сидящая на стуле в паре метров от постели. Теплый свет масляных ламп, подвешенных над дверью, не доставал до ее стула, зато освещал ствол гладкоствольного ружья, лежащего на ее коленях и смотрящего прямо на Джека. Когда девчушка слегка наклонилась вперед, так же на него посмотрели карие глаза – круглые, прямо два орешка. Щечки у нее оказались круглыми, как яблочки, а волосы пшенично-бронзовыми, цвета жухлых листьев, и забранными в пучок нефритовыми шпильками. Руки же тонкие и худые, как веточки. Будто маленькая садовая поросль, принявшая человеческую форму.

– Извините, – сказал Джек, прочистив горло. – Я вас напугал?

Девчушка снова вздрогнула всем телом и едва не выронила ружье. Джек рефлекторно подался с кровати, чтобы придержать его, но вовремя отдернул руку. Согнув в коленях перепачканные в грязи ноги, бесцеремонно вытянутые на безупречно чистой постели, он вместо этого принял позу поудобнее. Ружье и его хозяйка следили за ним неотрывно.

– Ты и говорить можешь? – спросила та удивленно.

– Могу, – ответил Джек, тоже удивленный, но лишь тем, что изумлена она. – Как все люди, полагаю. Это такая редкость нынче?

– Нет-нет, просто у тебя же… Ну… – Девчушка запнулась, щечки у нее наконец‐то порозовели, румянец затопил болезненную бледность, когда она очертила свободной рукой свою шею, будто рассекала воздух пополам. – У тебя вот тут… Как бы это сказать… Ох. Ты не знаешь?

– Что? Что со мной не так? – спросил Джек. Пришел его черед бояться.

Он заозирался по сторонам, нашел взглядом круглое туалетное зеркальце на прикроватной тумбе и схватился мозолистыми, разодранными о кору деревьев пальцами за толстую витую раму. Замасленное временем и с длинной тонкой царапиной поперек, будто его не единожды роняли, зеркало отразило в себе сначала грязно-серый воротник рубашки с порванной шнуровкой на груди, а затем… Ничего. Там, где заканчивалась шея, зеркало отражало стену из бруса за спиной Джека и какие‐то венки, прибитые к ней гвоздями. Как бы Джек ни крутил и не переставлял зеркало, в том не было видно его лица.

Потому что у него не было и головы.

– У меня нет головы, – повторил Джек уже вслух и сам поразился тому, как спокойно это прозвучало. Уж точно спокойнее, чем следовало бы в такой ситуации. – Так всегда было? Или я ее где‐то потерял?

Он посмотрел поверх зеркальной рамы на девчушку. Та растерянно хлопала глазами.

– Не знаю, я… Я уже нашла тебя таким.

– Где?

– На пороге моего дома. Подумала сначала, что труп подкинули, а ты возьми и захрипи. Вот я и втащила тебя, чтобы… Погоди, ты ничего не помнишь?

– Помню, но плохо, – признался Джек и снова посмотрелся в зеркало. Потер пальцами плоский гладкий обрубок без всяких шероховатостей и зазубрин, которым заканчивалась его шея с острыми ключицами под кадыком и порванной шнуровкой, их обнажающей. – Хм. Очень странно. Мне почему‐то кажется, что голова у меня быть должна…

– Ну, вообще‐то да, должна, – проблеяла девчушка, сглотнув. – Я до сегодняшнего дня не знала никого, у кого бы ее не было. Ты вообще… человек? Или тоже не помнишь?

– Не помню, – вздохнул Джек и, вернув зеркало на тумбу, похлопал