Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

— Знаешь, Разумовский, я поймала себя на дикой мысли. Что вот это, — она обвела вилкой кухню, коробки, нас двоих, — и есть нормально. Дом, ужин, мы. А вся остальная твоя жизнь, Канцелярия, духи, мать с астральной защитой, отец, который где-то точит нож, это морок, который вот-вот развеется.

— А если наоборот? — спросил я. — Если морок, это дом и ужин, а та жизнь настоящая?

— Тогда я выбираю морок, — она привычным уже жестом положила ладонь на ещё плоский живот. — И буду держаться за него зубами. И ты держись, слышишь? Ты обещал беречь себя. Нам теперь есть ради кого.

Я пообещал. Я в тот вечер много чего ей наобещал, почти всё это было неправдой, и мы оба это знали, и оба делали вид, что нет.

А единственным, что отравляло эту хрупкую тишину, была Канцелярия.

Серебряный не уехал. Он разместил свою опергруппу в крыле, которое Кобрук выделила ему скрепя сердце, и менталисты Балкова теперь мозолили глаза по всей больнице, в коридорах, в столовой, у входа в реанимацию.

А сам Магистр, вместо того чтобы убраться в свою Москву, остался и принялся плести паутину прямо здесь, у меня под носом. Я не знал точно, что он плетёт. Но кожей чувствовал, как тянутся нити.

То менталист как бы невзначай оказывался поблизости, стоило мне заговорить с командой. То Кобрук, мрачнея, сообщала, что из Москвы пришёл запрос на мои личные дела. То кто-нибудь из сестёр обмолвится, что про Илью Григорьевича выспрашивали люди в штатском, не странный ли он в последнее время, не заговаривается ли, не разговаривает ли сам с собой в пустых коридорах. Поодиночке всё это были пустяки. А вместе складывалось в сеть, и я барахтался в ней, не видя пока ни рыбака, ни берега.

В то утро он без стука явился ко мне в кабинет.

Я сидел за столом и дописывал карту выписного больного, и по тому, как открылась дверь, как легли на паркет неторопливые шаги, я узнал его по шагам, ещё не поднимая глаз. Поднимать их я и не стал.

— Разумовский, нам надо поговорить, — сказал Серебряный, останавливаясь напротив стола. — Серьёзно.

— Слушаю, — я не отрывался от карты. — Говорите, я записываю.

— Нам нужно забрать Анну в Москву.

Рука моя не дрогнула.

— Я сидеть в Муроме до бесконечности не могу, — продолжил он. — У меня дела имперской важности, которые не делаются из провинциальной палаты. В столице у Канцелярии защищённый стационар, гасители, специалисты. Здесь, вы, ваши духи и районная больница. Объект класса «А» в таких условиях держать нельзя. Это абсурд.

Я поставил точку, отложил карту в стопку, взял следующую.

— Я вас здесь не держу, Игнатий, — сказал я. — Можете ехать в свою Москву прямо сейчас. Дорогу до вокзала вам показать?

— Вы поедете со мной. И ваша мать.

— Моя мать нетранспортабельна, — я наконец поднял на него глаза. — Пошла третья неделя после операции на стволе мозга. Любая тряска, перепад давления, лишний стресс, мы получим вклинение или повторный выброс. Везти её сейчас в Москву, всё равно что прострелить ей голову. А охраняют её здесь лучше, чем любые ваши гасители. Её охраняют трое духов, связанных Пактом, и родовая защита, через которую не прошли вы сами. Что ещё вы можете ей предложить, чего у неё тут нет?

— Защита, через которую не прошёл я, — медленно повторил Серебряный, и в голосе у него мелькнуло что-то острое. — Вот именно поэтому ваша мать и должна быть под Канцелярией, а не в районной палате под охраной зверья. Вы хоть понимаете, что у вас тут лежит? Не больная женщина. Источник силы, какого Империя не видела сто лет. Конвертер, пробивающий купол магистра за минуту. Если Радулов доберётся до неё первым, а он доберётся, он получит оружие, против которого у нас нет ничего. Вы рискуете не одной жизнью. Вы рискуете всеми.

— Я рискую жизнью своей матери, — сказал я. — И решать за неё буду я, пока я её лекарь и её сын. Оружие, источник, конвертер, это всё ваши слова, Игнатий, не мои. Для меня тут лежит больная женщина. Этим и буду заниматься.

Серебряный молчал. И вот тут я приготовился.

Я знал этого человека. Я ждал, что сейчас он сделает то, что делает всегда, когда упирается в стену. Продавит. Накатит ментальной тяжестью, от которой темнеет в глазах. Или процедит ледяное «это не просьба» и кивнёт Балкову за дверью. Я даже напрягся заранее, нащупал под рукавом браслет, приготовился держать удар.

Удара не было.

Серебряный посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом, отвёл глаза, едва заметно качнул головой каким-то своим мыслям и сказал:

— Хорошо. Пусть пока остаётся. Мы вернёмся к этому разговору позже.

И отступил. Отошёл к окну, заложив руки за спину.

Я смотрел ему в спину и хмурился. Что-то было не так. Серебряный не отступал просто так, никогда, ни разу за всё то время, что я его знал. Он продавливал, обходил, шантажировал, но не уходил с пустыми руками от того, что считал важным. А тут сдал назад от объекта класса «А», от своей главной добычи, легко, будто речь шла о пустяке. Значит, либо ему было выгодно оставаться здесь самому, у моей больницы, по причине, которую он мне называть не собирался. Либо он ждал чего-то ещё, чего я пока не видел. И ни первое, ни второе мне не нравилось.

Дверь приоткрылась, и в щель заглянул Семён.

— Илья, тебя в приёмный, — сказал он. — Там сложный случай, дежурный сам не разберётся. Зовут тебя.

— Иду, — я поднялся, застегнул халат. — Игнатий, кабинет в вашем распоряжении, если хотите ещё поплести паутину. Только карты не трогайте, там врачебная тайна.

Серебряный не ответил на колкость. Он молча двинулся за мной к двери.

— Я с вами, — сказал он. — Заодно продолжим.

— Заодно так заодно, — вздохнул я. — Только под ногами не путайтесь.

В коридоре нам навстречу вальяжно, не торопясь, шёл лев.

Ррык занимал собой добрую половину прохода, грива стелилась по плечам, когти мягко цокали по плитке. Мимо него, в полуметре, прошмыгнула медсестра с лотком, прошёл, уткнувшись в бумаги, ординатор, проковыляла на костылях бабушка и ни один из них не повёл и бровью.

Для них коридор был пуст. Ррык показывался только посвящённым, мне, моей команде, Шаповалову да менталистам Канцелярии, которые от него шарахались. Для прочего больничного люда по коридору гулял сквозняк, и только.

Серебряный покосился на